В тисках из шагреневой кожи

Борис Васильев ворвался в большую литературу мощно и весомо. Повесть «А зори здесь тихие…» не была первой публикацией его прозы, но появление её в журнале «Юность» в 1969 году заставило говорить об удивительном таланте автора, умеющем сочетать беспощадную правду с неубиваемым романтическим мироощущением. Вскоре Юрий Любимов ставит по этому произведению выдающийся спектакль, а в 1972 году выходит пронзительный фильм Станислава Ростоцкого. Если бы эпитет «маститый» подходил к Борису Васильеву, писателя вполне можно было бы так назвать, но «маститость» не спасает: законченная в том же году повесть «Завтра была война» наталкивается на непреодолимые цензурные барьеры и её публикация откладывается на долгие двенадцать лет… Поразительно: эпоха гласности и перестройки ещё не наступила, но во вполне советском, «идеологически выдержанном» 1984 году та же «Юность» публикует запрещённую повесть Васильева, а на экраны выходит фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние».

Борис Васильев не скрывал своих антисталинских взглядов. Собственно, и сейчас обращение театра к повести о старшеклассниках, главное событие которой — самоубийство девочки, не сумевшей иначе противостоять давлению системы, выглядит актом гражданского мужества, поскольку то тут, то там возникают попытки снова возвести Сталина на пьедестал. Это происходит и буквально — в виде памятников и скульптур, и в виде его идеологической реабилитации и утверждения его роли как выдающегося менеджера. 

Михаил Чумаченко, художественный руководитель Московского областного театра драмы и комедии, выбрал повесть «Завтра была война» как литературную основу для спектакля, в который включены ещё два произведения Васильева: «Самый последний день» и «Летят мои кони». Спектакль назван «Похожие на вас». В качестве подзаголовка в программке читаем: «Связь времён в 2-х частях». Уже сами эти названия подсказывают, что театр в подмосковном Ногинске пытается соединить распавшуюся связь времён, хотя вовсе не на шекспировском материале. Главного героя «Самого последнего дня» Семёна Митрофановича Ковалёва, фронтовика, а ныне (по времени выхода повести — в 1970 году) младшего лейтенанта милиции, он делает главным рассказчиком, учеником того самого 9-го «Б», вспоминающим спустя десятилетия о своих одноклассниках, вступивших в «сороковые-роковые». Собственно, и воспоминания эти становятся последними у Семёна Митрофановича, так как и его самый последний день оказывается роковым. 

Действие на сцене будет развиваться в двух временных измерениях: история последнего перед войной учебного года (1940–1941) и 30 лет спустя — история последнего дня службы участкового Ковалёва. Спектакль практически лишён декораций. Смена времён и, соответственно, пространств, с ними связанных, обозначается фермой с осветительными приборами. Она опустилась — значит, мы перенеслись в начало семидесятых, поднялась — мы снова в предвоенном году. 

Есть и третье время в спектакле. Оно слышится в авторской интонации самого Бориса Васильева — его автобиографическая повесть «Летят мои кони» написана в 1982 году, уже очень зрелым человеком. Её можно назвать философскими мемуарами, записанными в форме эссе. Она-то как раз, несмотря на почти полувековую дистанцию, перекидывает мостик и от 40-х, и от 70-х годов прошлого века в наше время. В спектакль вплетён музыкально-поэтический комментарий: замечательный бард Александр Перов под гитару поёт песни, подсказанные этой повестью, сочинённые по её мотивам, мудрые и эмоциональные, создающие отнюдь не фон для происходящего на сцене, а рождающие удивительную перекличку смыслов с развивающимся сценическим действием. Конечно, вспоминается традиция, привнесённая в театр Бертольтом Брехтом с его зонгами, но в спектакле Чумаченко она получает иное наполнение. У Брехта на зонгах строится «отчуждение», держится переход от чувственного восприятия к анализу, а главное — в них нет той теплоты, которой пронизаны песни Перова, вовсе не останавливающие действие, а, напротив, вовлекающие в него. Кроме того, сам облик Александра Перова, доверительная интонация способствуют чувству особой сопричастности перипетиям героев Васильева.

В экспозиции спектакля перед нами предстаёт жизнь 9-го «Б» в ещё мирном 1940-м году. Она наполнена играми, потасовками; девчонки весело прыгают через верёвочку. Кажется даже, что есть некий перебор в демонстрации этой радостной суеты. И в том, как ребята между собой общаются, тоже ощущаются, что называется, лёгкие плюсики. Даже в актёрской работе Валерии Кудряшовой, одной из лучших в спектакле, поначалу видна избыточная экзальтированность в изображении комсомольского задора. Трудно сказать, с чем именно это сопряжено. Возможно, веру во всеобщее общественное счастье нынешнее поколение артистов не может передать с той беззаветной искренностью, которая жила в сердцах учеников предвоенного 9-го «Б». А, может быть, мешает обременённость знанием будущей судьбы мальчишек и девчонок. На коллективной фотографии, сделанной раньше, когда они были в 7-м классе, — 45 человек, до седых волос доживут 19, из мальчишек останутся четверо. А прошлое? В 1936–37-м им было по 12–13 лет. Борис Васильев тему жуткой волны репрессий 30-х годов прямо не затрагивает, хотя понятно, что корни разразившейся трагедии, ставшей сердцевиной повести, растут именно оттуда. Полагаю, что и это мешает артистам быть на все сто убедительными: энтузиазм их героев не проживается, а изображается.  

Проблема напрочь исчезает, как только драматическое напряжение сюжета начинает нарастать или возникают лирические эпизоды, связанные с душевными переживаниями героев. Мастерски простроены сцены робких сближений, в которых влюблённость пугается самой себя. Герои в них по-разному трепетны и по-особенному беззащитны: Зина Евгении Бариновой и Юра Андрея Грызлова, Искра Валерии Кудряшовой и Стамескин Георгия Горлова, Вика Люберецкая Кристины Масениной и Жора Ландыс Данила Музипова. На фоне горячих дискуссий о мещанстве, о великом пролетарском поэте Маяковском, о счастье человечества особенно трогательны мечты Зины Коваленко о простом женском счастье. Режиссёру дороги любые проявления человечности в героях Васильева, в них он видит истоки противостояния неимоверному давлению системы, которая так и не сумела вытравить из этих юных душ стремление жить по совести, переосмысливать навязываемые догмы, в конце концов, быть готовым к самопожертвованию ради ценностей, которые выше самих догм.  

В той части спектакля, что основана на повести «Завтра была война», роль Искры Поляковой — центральная. Актриса В. Кудряшова замечательно проживает вместе со своей героиней происходящие в ней кардинальные перемены: от безоговорочной веры в транслируемые большинством взрослых идеалы до открытого сопротивления Валентине Андроновне, учительнице по литературе с диктаторскими замашками, и собственной матери, героине революции и гражданской войны, будто сросшейся со своей комиссарской кожанкой и так и не расставшейся со взглядом на мир из окопа. Максималистка с горящими глазами в начале, Искра у Кудряшовой к финалу обретает мудрый стоицизм, вовсе не характерный для возраста её героини. Путь непростой, со своими ступенями — через стихи гонимого в то время из школ и библиотек Есенина, любимого поэта подруги Вики Люберецкой; через разговоры у неё дома с её отцом, служившим в гражданскую в одной дивизии с матерью Искры, а ныне главным инженером авиазавода. Сергей Леонидович Люберецкий в исполнении Олега Мошкаркина доброжелателен и обаятелен, у него «шкиперская» борода (усы тоже имеются), будто добавляющая в его облик изрядную долю добра. Обычно сыграть интеллигентность довольно трудно, но у О. Мошкаркина это отлично получается. Полагаю, что Борис Васильев в уста Люберецкого вложил собственные мысли о том, что в искусстве он предпочитает вопросительные знаки, а не восклицательные. И ещё о презумпции невиновности. Темы бесед с Люберецким не отпускают Искру. Они для героини В. Кудряшовой становятся предметом огромной душевной работы.

Душевным потрясением для Искры и её одноклассников становится арест Люберецкого. Сцену задержания режиссёр строит жёстко, люди из НКВД унижают отца Вики по полной, вплоть до физического воздействия. А дальше — запланированное комсомольское собрание, на котором должны были исключить Вику из комсомола, её придуманное прощание с осенью — поездка в Сосновку, где она, на самом деле, прощалась с классом, её страшный шаг — самоубийство из-за невозможности предать отца и немыслимости быть исключённой из комсомола. Вика Люберецкая у Кристины Масениной выглядит одновременно и скромной, и более зрелой, чем её сверстники. Кажется, что интеллигентность, широта и глубина взглядов ей достались от отца. Представить хрупкую девушку на баррикадах было бы невозможно, тем не менее Вика выбирает ещё более радикальный выход, который, конечно, становится вызовом для системы. Наиболее яркие её представители — Валентина Андроновна, прозванная Валендрой, и мать Искры Поляковой. Дело осложняется тем (и это прочитывается в актёрских работах Марианны Обуховой и Надежды Васильевой), что система для них не что-то навязанное извне, она пропитала их изнутри.

В одной из звучащих со сцены песен Александра Перова есть такие строки:

«И в тисках из шагреневой кожи
Твою душу сжимает тоска».

Остаться самим собой под невероятным прессом установок, регламентирующих всё и вся, дорогого стоит. Сама организация похорон Вики и даже чтение стихов Есенина на её могиле становится для юных ребят актом гражданского мужества. 

Мир взрослых, к счастью, состоит не только из тех, кто сжимает шагреневую кожу. Чувством природной справедливости наделён директор школы Николай Гаврилович Ромахин. Андрей Троицкий в этой роли практически сразу завоёвывает зрительские симпатии. В бывшем командире эскадрона нет ни капли солдафонства, есть безошибочное чутьё на правду и подкупающая простота. Актёр, как и его герой, прекрасно владеет баяном, со сцены льются песни под живой аккомпанемент, что придаёт Николаю Гавриловичу в исполнении Троицкого дополнительное обаяние.

Театр, надо полагать, верит, что даже в душе, погружённой во мрак, различимы лучики света. Режиссёр придумывает сцену, которой у Бориса Васильева нет. Валендра — Обухова уже после похорон Вики, чувствуя вину перед ней, приносит на её могилу цветы. Но, похоже, подобные порывы она воспринимает как собственную слабость, которую нигде больше не проявит.

Одна из самых впечатляющих по эмоциональному воздействию сцен спектакля — встреча Люберецкого, с которого сняли обвинения и отпустили, с Искрой и одноклассниками Вики. Очень скупыми, но пронзительными средствами О. Мошкаркин показывает опустошение и почти ступор, в которые погружает Люберецкого потеря дочери. Кажется, можно ощутить его горе, даже когда видишь его спину. 

У повести «Самый последний день» — тоже трагический финал. В спектакле два сюжета развиваются параллельно, чтобы в конце сойтись как бы в одной точке. Превратив Семёна Митрофановича Ковалёва в одноклассника Искры Поляковой и Вики Люберецкой, сделав его главным рассказчиком, Михаил Чумаченко, однако, не монополизировал «лицо от автора». «Повествовательные» реплики переданы практически всем действующим лицам, что вовсе не нарушает чистоты стилистического решения, а, напротив, создаёт ощущение движения единой художественной реальности. Два сюжета объединены общей темой — необходимости и потребности доверия человеку. Заслуженный фронтовик с четырьмя боевыми ранениями, получивший ещё четыре от бандитов уже после войны, за время службы в милиции, не озлобился, а сохранил стремление помочь, вызволить из беды, не прижимать к ногтю по первому подозрению. Образ, который создаёт Виктор Башинский, старшему поколению, несомненно, напомнит Михаила Жарова в роли участкового Анискина. Ковалёва Башинского роднят с героем Жарова честность, душевность, деятельное желание добра всем своим подопечным, которых он знает досконально. В отношении тех, кого не знает, он всё равно руководствуется той самой презумпцией невиновности, хотя слов таких не произносит. Вот и сейчас Ковалёв хлопочет за задержанную девушку в коротком по тогдашней моде платьице — Алку. Решается обратиться к другу-фронтовику, а ныне своему начальнику, комиссару Белоконю. Комиссар Владимира Ташлыкова мудр и сердечен, чувствуется, что дружба с Ковалёвым для него не пустой звук. Девушку Алку очень точно играет Ксения Храмова: её героиня огрызается, пытается вести себя нагловато, она хочет выгородить своего дружка Валеру, но неосознанно чувствует, что Ковалёв видит в ней запутавшуюся и непутёвую, но вовсе не безнадёжную девицу. А к финалу, когда наступит трагическая развязка и младший лейтенант Ковалёв получит от Валеры смертельный удар ножом, поможет схватить убийцу. Александр Замураев в роли бандита Валеры более чем убедителен. И хотя у нас нет сомнений, кто перед нами, можно пожелать актёру, чтобы приблатнённые интонации не выдавали бы сразу криминальную сущность его персонажа. 

Сюжет «Самого последнего дня» перекликается с сюжетом повести «Завтра была война» в эпизоде, когда Ковалёв вникает в проблему сноса старого дома, из которого не хочет выселяться Мария Тихоновна Лукошкина. В повести её называют старухой, но исполнительнице этой роли Татьяне Телегиной и близко такое определение не подходит. С тем большим основанием её героиня говорит, что она не старуха, а просто старая женщина, но и этот эпитет малоприменим к возрасту актрисы. Зерно её роли — достоинство матери. Когда мы узнаём, что все четыре её сына, детство которых прошло в стенах подлежащего сносу дома, добились включения в один экипаж и сгорели в танке, мы верим безусловно. Мы вспомним о сыновьях Лукошкиной, когда в самом финале спектакля, в эпилоге, будут звучать имена погибших на войне бывших учеников 9-го «Б» с рассказом о том, кто и как отдал свою короткую жизнь за победу. 

Подвиг поколения, лишённого полноценной юности, а вслед за ней зрелости и старости, укрупняется многократно, если держать в памяти пережитое им в предвоенные годы. «Мы были похожими на вас», — как бы говорят герои спектакля. Похожие, потому что самые обычные, мечтавшие об открытиях, о высоких свершениях, о любви и вовсе не мечтавшие умирать. В чём-то, конечно, они были похожими, но романтизма в них было больше, прагматизма — меньше. И, конечно, никому ни в какие времена не хочется оказаться в тисках из шагреневой кожи.

Фото: сайт театра