«Умия» нет, а острых углов слишком много
Рецензия на спектакль Александра Вельмакина «Весьма остроумная и превесёлая комедия о виндзорских жёнушках» в Малом театре
«Виндзорские насмешницы» можно счесть произведением «проходным», лёгкой пьеской, в спешке написанной драматургом по капризу королевы, не хотевшей расставаться с понравившимся героем из «Генриха Четвёртого» и «Двенадцатой ночи» и возжелавшей увидеть харизматичного сэра Фальстафа в образе влюблённого. Комизм ситуаций, искромётный юмор и хитроумная любовная коллизия были «забавной штучкой» для коротания придворного вечера: озорной, но уже постаревший пьянчужка решает влюбить в себя одновременно двух жёнушек богатых горожан, но те оказываются хитрее и выставляют старого ловеласа на посмешище. Простодушная, возможно, даже народная история может быть поставлена легковесно или, наоборот, стать моралецентричной из стремления постановщиков перевести её в жанр притчи, однако Александр Вельмакин не делает ни того, ни другого. Режиссёр точно не определяется с характером, смыслом пьесы и раскрывает в ней разные темы, ни одну не доводя до конца.
В таинственной темноте на сцену выходит девочка в капюшоне, неуверенно крадётся и так же неловко пританцовывает и вдруг сдувает с ладони блёстки в зал. Героиня Тони Клюквиной — Фея — вероятно, призвана добавить ощущения детского праздника, однако этого не происходит. Занавес напоминает детскую бумажную снежинку, в которой вырезаны стрелки и круги, но он грязно-болотного цвета и скорее угнетает, нежели радует. Такой же узор образует основной сценографический элемент спектакля — лабиринт, который не только занимает всю плоскость сцены, но и возвышается тёмной стеной над ней, подминая даже воздух (художник — Максим Обрезков). Регулярный парк? Но в такой правильной структуре могли бы плутать с любовником французские жёнушки, а виндзорские — скучали бы по своим английским пейзажным зарослям. Тёмно-зелёный цвет, жёсткий материал стен и холодный свет вокруг (художник по свету — Евгений Виноградов) превращают лабиринт из загадочно-фантазийного скорее в компьютерный. Он заполняет собой всё, но основным персонажем не становится: кажущаяся умелой площадкой для оригинальных мизансцен, сценография «бездействует», статично существует на сцене, как объект на выставке современного искусства. Строение оказывается слишком тяжеловесным даже для примитивного передвижения одной стенки, утаскивающей персонажей за кулисы, и не добавляет сценам ничего, кроме растянутых минут. А первая ассоциация с компьютерной игрой, появляющаяся из-за цвета и структуры лабиринта, по ходу спектакля ничем не подкрепляется.
Эстетика волшебства, заявленная в начале, возникает вновь только в финальной сцене — на празднике фей. Однако романтического чуда, о котором со вздохами грезит Мисс Форд, не случается. Сказочность слишком напоминает праздник не фей, а полуночных голубей из «Маскарада с закрытыми глазами» Петра Шерешевского: тот же зловещий сумрак, маски, скрывающие лица коварных девушек, роскошные плащи, жёлтые фонари и устрашающие хороводы. Бедного Фальстафа в смешном детском ободке с плюшевыми рожками перекидывают из стороны в сторону и уже совершенно точно как на загнанного оленя наставляют ружья, чтобы он покаялся. Александр Вельмакин не даёт личного определения поступку героя: это серьёзное преступление или шуточный проступок? Таким вопросом задаются и актёры и зрители, оттого над несчастным толстячком и не смеёшься, и не плачешь.
А ведь в этой пьесе Шекспира только и есть, что вечное лёгкое посмеивание — автора над героями и их самих друг над другом! Однако в постановке Малого театра этот потенциал пьесы то ли «застроен» режиссёром и сценографом, то ли не проявлен самими артистами, которые, наверное, другой, не «площадной» «породы».
Фальстаф, например, оказывается не забавным простаком-толстячком, а обессилевшим и обрюзгшим стариком — то ли жалким, то ли (судя по поведению других персонажей) по-настоящему коварным и неприятным. Александр Клюквин мастерски подмечает добродушие своего героя, но беззаботное прославление жизни в его исполнении сменяется безнадёжностью отчаянно молодящейся старости. Из лихого бонвивана Фальстаф превращается в тоскливого пожилого человека, чья рыжина волос не огненная, а ржавая. Костюмом и повадками он смахивает на старого пирата: на бедре позвякивает металлическая пивная кружка, походка вразвалку напоминает залихватское пританцовывание на костяной ноге, а интонация в реплике «Сэр! Сэр Фальстаф!» поразительно похожа на голос Капитана Джека Воробья.
Комедийность спектакля подкрепляется неожиданными шутками и так же случайно возникающими музыкальными эпизодами (композитор — Александр Муравьёв). Радостные песни в исполнении оглушающей фонограммы заставляют не улыбаться, а задумываться, почему артистам Малого театра не дают петь самим. А яркие платья, в которых кружатся молодые люди, выглядят вытащенными со склада — пыльными и устаревшими. Мастерство и азарт молодости заложены в актёрском ансамбле, но не раскрыты в робко выстроенных хореографом Андреем Глущенко-Молчановым и недоученных артистами композициях. «Мы явились для веселья в этот мир!» — поётся в финальной сцене. Явились, но от этого как-то не весело.
Добавить сценическому действию хоть какой-то энергии старается Варвара Шаталова в роли Анны Пейдж: кокетством молодости то героини, то своим собственным. Она вызывающе запрокидывает голову и вертит волосами чаще, чем спрятанной под плащом шпагой, каждый взмах которой — скорее эффектный жест, чем демонстрация боевой ловкости актрисы. Но всё же игра Варвары Шаталовой добавляет спектаклю ощущения разбойничества и волшебства лесов средневековой Англии, воскрешает ирландские баллады. Комичность, за которой не перестаёшь наблюдать, есть и у служанки доктора, Миссис Квикли. Актриса играет бокалами в обеих руках: один призывно бренчит, полный вина, другой стыдливо уклоняется от горлышка бутылки. Это «сестрицы Мэгги» — так называемые ею самой Мэгги — грешница и пьяница и просто Мэгги. Мария Добржинская даже не разговаривает сама с собой, а пробует создать двух разных героинь: характерные интонации, регистр голоса, взгляд. Актриса радует находчивостью, но, к сожалению, эти особенности уходят после первой же сцены.
Другие характерные персонажи (опять-таки женские) — Миссис Форд и Миссис Пейдж. Настоящие виндзорские жёнушки, подружки, сплетничающие на скамейке — точнее, под парковыми деревьями или стеной лабиринта. Тонкий голосок Светланы Амановой, её взгляд, если не мечтательно поднятый к небесам, то наивно застывший, и волнообразные движения рук создают характерный образ плаксиво-романтичной жёнушки, которую Людмила Титова уверенной расстановкой слов в репликах и отчасти воспитательным похмыкиванием возвращает на землю. Контраст и одновременно парность героинь подчёркнуты колористикой костюмов. К синему декольте Марты Форд задумчиво прижат голубой зонтик, а у подола красного платья Джейн Пейдж уверенно стоит розовый. Цвета конвертов любовных писем так же выдают своих авторов ещё до вскрытия: голубой в руках Светланы Амановой и розовый — у Людмилы Титовой. Подобным приёмом соединены все остальные персонажи. Так, Альберт Фентон (Никита Шайдаров) становится женихом главной героини ещё до её влюблённости в романтическую душу дворянина: он как бы предназначен девушке в буро-жёлтом платье самим цветом своего пиджака, как и Мистер Пейдж в золотом кафтане, по-отечески обнимающий Анну.
Наблюдая за Светланой Амановой и Людмилой Титовой, наконец, чувствуешь суть «Виндзорских насмешниц»: лёгкость сюжета и комичность жанра — плодородная почва для актёрской свободы и радости игры. Но, к несчастью, не все персонажи нашли исполнителей, необходимых для подобного рода пьес. Алексей Коновалов, сыгравший француза-лекаря, всё же не удерживается на тонкой грани между комизмом и шутовством: борьба с вешалкой и кружение с ней под бульдожье хрюканье напоминает пародию на Дон Кихота. Сэр Хью Эванс, пастор, пританцовывает с фляжкой, вынутой из Библии, но актёр Александр Наумов в это время будто ощущает не свободу лёгкого юмора, а неловкость. Таким же растерянным выглядит и исполнитель судьи — Сергей Тезов: никак не поймёт, для чего он держит молоточек, и ни разу даже не стукнет им своего непутёвого племянника.
Пьеса Уильяма Шекспира — лёгкая и остроумно-смешная история городка, в котором всего одна гостиница, один доктор, два богатых человека, их жёны и одна красавица, в которую, конечно же, влюбляются все. В постановке Александра Вельмакина есть задатки простоты и беззаботности, однако малейший их проблеск задыхается в громоздких стенах огромного лабиринта и опошляется проходными, поверхностными шутками, абсолютно сгладившими всё «умие» текста. Режиссёр и актёры представляют комедию Шекспира со всеми перипетиями, но без той лёгкости юмора, с какой драматург её писал. Хотя и пьеса и театр имеют все возможности и способности для этого.
Фото: сайт театра
