Театр кукол: инструкция по разоблачению
Когда в афише театра кукол появляется название «Куклы о куклах. Инструкция для людей», возникает закономерное подозрение: сейчас будет или милое, с экскурсоводческой интонацией, перечисление всех типов кукол, или глубокомысленная рефлексия о природе кукольного бытия. В Театре им. С. В. Образцова выбрали третий вариант, самый опасный: позволили молодым актёрам сделать капустник. Недавние выпускники Ярославского государственного театрального института имени Ф. Шишигина на сцене резвятся от души! Но при этом объясняют устройство профессии с такой самоотдачей, что поневоле начинаешь уважать людей, добровольно решивших всю жизнь надевать куклу на руку и делать вид, что она живая.
Спектакль без страха раздвигает ширму перед зрителями, демонстрируя разминающихся актёров, костюмера с отпаривателем, доглаживающего чью-то рубашку, артиста, несущего бутафорам оторванную кукольную ногу, — всю ту кутерьму закулисья, которую принято прятать. Из этого суматошного пространства, сквозь небольшой красный занавес крошечного театра, стоящего прямо на сцене Арт-клуба, выходит планшетная кукла конферансье. Её ведёт и озвучивает Илья Обухов — человек, судя по всему, мечтавший быть диктором на радио, но судьба распорядилась иначе, и теперь он с той же торжественной интонацией объясняет, что у тростевой куклы в штанах вместо ног — руки кукловода.
Конферансье первым объявляет перчаточных кукол. Они выкатываются на сцену с японской легендой и рассказывают её с таким акцентом, что кажется, будто самураи переселились в Ярославль и русский учили по голливудским фильмам с гнусавой озвучкой. История про любовь, запрет, убийства и ручьи крови на Фудзияме разыгрывается куклами бибабо. Японский традиционный театр бунраку, сдержанный и привыкший к многозначительным паузам, наверное, только руками бы развёл, глядя на эту петрушечью бесшабашность. Следующими появляются тростевые куклы вместе с рассказом о Дон Гуане, где страсть настолько сильна, что в какой-то момент актёры не выдерживают и вырываются из-за ширмы, продолжая играть уже без своих спутников на палках. Но голос режиссёра возвращает их обратно — видимо, чтобы куклы не обиделись.
Постепенно градус игры меняется. Маппетка с зубной болью и паркетные куклы, танцующие яблочко, ещё сохраняют лёгкость, но следом начинает звучать иная интонация. Марионетки разыгрывают сцену, напоминающую знаменитую историю Жанти о смерти марионетки: две фигурки на нитях, скрипачка, чьи струны тоже нити, и человек, который эти нити держит. Удары сыплются, марионетки падают, но, пока актёр не разжимает руки, куклы живут. Или сцена, где планшетки, уже имеющие ноги, в отличие от тростевых и перчаточных кукол, тут же пускаются в полёт, и это выглядит так естественно, словно они и не планировали ходить, — этюд будто сошёл с картины Марка Шагала.
В какой-то момент желающим из зрительного зала даже разрешают подержать конферансье, поуправлять им… И тот, кому позволили прикоснуться к кукле, вдруг понимает, что от него сейчас зависит, оживёт ли она. В сущности, то же самое испытывают перчаточные куклы, вложенные в руку, тростевые, захваченные азартом актёра, марионетки, пока их нити не отпущены, и планшетные, готовые в любой момент сорваться в полёт и быть пойманными. Разница только в том, что у них нет выбора: они зависят от человека всегда, а для зрителя этот опыт остаётся разовым аттракционом, который потом можно вспоминать с лёгким холодком в спине.
В спектакле «Куклы о куклах» есть и другие виды кукол, но этот текст — не каталог и не энциклопедия. Классификация не главное. Важно то, что после всех этюдов, шуток и историй о любви остаётся простое и слегка неловкое чувство: куклы живут, только когда их держит человек, а кукольники — кажется, только когда держат кукол. Актёры здесь не прячутся и не притворяются, что кукла живёт сама по себе, они честно показывают, как именно и в какой момент она начинает дышать. От этого их работа выглядит не менее волшебной, чем если бы они действительно спрятались за ширмой.
