Шарик улетел

Время мчится с такой скоростью, мир меняется столь стремительно, что перемены начинают отбрасывать новые отсветы на драматургию, которая вовсе не осталась законсервированной в шестидесятых годах прошлого века. Это точно и тонко почувствовала режиссёр Лера Суркова, воплотившая пьесу Эдварда Радзинского «Снимается кино» на Малой сцене Театра на Таганке. Внушительный объём текста режиссёр смело сократила, её ножницы не пожалели многочисленных второстепенных персонажей, список которых превышает число оставшихся. Вместе с тем она сотворила ещё одно полноценное действующее лицо — атмосферу тех лет, без которой невозможно представить способ существования героев Радзинского. 

Ещё только рассаживаясь по местам, зрители видят на экране три целующиеся пары под зонтиками. И хотя все экранные влюблённые в плащах, дождь явно тёплый и вызывает ассоциации со знаковым фильмом оттепели — «Июльским дождём» Марлена Хуциева. Звучит лирическая джазовая музыка с великолепным соло на фортепиано — вариации на тему Василия Соловьёва-Седого «Город над вольной Невой». Режиссёр отказалась от джазовых музыкантов — персонажей, но звучащий в спектакле джаз как таковой их вполне замещает, а вклад автора музыкального оформления Оли Криковой в создание атмосферы трудно переоценить. 

Пока персонажи ведут диалоги, произносят монологи или просто молчат, на экране появляются их лица. Они почти неподвижны, но подаются как бы контрапунктом, то очерчивая второй план, то даже пророчествуя, будто прозревая отнюдь не радужное будущее. Весь портал сцены занимает другой экран. Сначала он абсолютно прозрачен, его вроде и нет. Но вот на нём появляются дубли изображений главного экрана, только более бледные. Человек заполняет всё театральное пространство, но словно истончается… Приёмы кинематографа парадоксальным образом создают именно театральную магию, и тут не обойтись без упоминания целой команды её творцов: художника Нади Скомороховой, видеохудожника Михаила Теребиленко, художника по свету Владимира Коваленко, оператора Владислава Политика.

Главному герою, режиссёру Нечаеву, у Радзинского нет и тридцати. Лера Суркова назначает на эту роль сорокалетнего Василия Уриевского. Режиссёр — профессия зрелых, что-то знающих о жизни людей. Нужно время, чтобы заработать право на творческий кризис. В спектакле он накладывается и на личный кризис среднего возраста героя. Словом, всё происходящее с сорокалетним Нечаевым получает дополнительную мотивацию. Конечно, важна индивидуальность и природное обаяние артиста. В Василии Уриевском есть мудрая усталость, есть известная мера жёсткости, в данном случае — именно такая, какая нужна для роли Нечаева. 

Разными способами пытается достучаться до Нечаева его Жена. У Радзинского она так и обозначена — «Жена», хотя у неё есть имя — Инга. Возможно, драматург хотел подчеркнуть, что в ней собраны не столько индивидуальные, сколько общие черты. Жена вообще… Надежда Бодякова тем не менее далека от такого подхода. Конечно, её героиня переживает очень конкретную драму, и актриса убеждает, что Инга предельно искренна в своем отчаянном стремлении остановить отдаление мужа. 

Двадцатилетняя Аня предстаёт девушкой в белом: короткая, но не фривольная юбка, белая блузка, если плащ, то тоже светлый. И лишь одно яркое пятно — невесомая косынка с красноватым узором, будто пришедшая из романтичных 1960-х и придающая Ане особый шарм. Непосредственная даже в невинном вранье, в котором она охотно признаётся, лёгкая и порывистая, с распахнутыми глазами, открытая новым чувствам — такой предстаёт Аня в исполнении Анны Сафроновой. 

Партнёр Ани по киношным поцелуям, художник-рекламщик Петя, выглядит несколько нелепо: широченные брюки с сильно завышенным поясом, свитер грубой вязки. В герое Алексея Финаева-Николотова бурлит юношеский максимализм, он готов страстно отстаивать свои убеждения, даже дерзить Нечаеву, в котором интуитивно улавливает душевный разлад и к которому ревнует Аню. 

Юрочку, друга и коллегу Пети из пьесы, режиссёр его устами называет Юриком и превращает, можно сказать, в Йорика — череп цвета зелёнки. Петя ваяет из глины, у него есть целая коллекция ваз (в спектакле она остаётся за сценой), и становится ясно, что череп — тоже его творение. Режиссёр нашла остроумный способ сократить персонажа, не теряя смыслов, заложенных автором: именно с черепом Петя ведёт пространные диалоги, озвучивая реплики и за Юрика-Йорика. 

Казалось бы, ещё один персонаж, Надежда Леонидовна Кирьянова, связана с главным смыслом пьесы уж очень косвенно. Полагаю, знаменитая, ныне уже не востребованная сценой актриса, которая в весьма солидном возрасте пытается оставаться на плаву, нужна была Радзинскому, чтобы усилить тему «конца прекрасной эпохи». Кумиры Кирьяновой — Элиза Рашель и Сара Бернар. Кирьянова и сама — трагическая актриса, она скорбит о том, что уходит театр больших страстей: «шептальный реализм» не для неё. В прощании с таким театром — её драма, как в прощании с внутренней свободой — драма Нечаева.

Выбор на эту роль актрисы, которая значительно моложе своей героини, не случаен. У Елены Кондратьевой Кирьянова — элегантная, даже роскошная женщина, полная сил и энергии. Можно сказать, что она играет возраст души своей героини. После сопровождающих действие чёрно-белых кадров на экране совершенно неожиданно, как взрыв, возникает цвет: почти дворцовый интерьер квартиры Кирьяновой окрашен в яркие тона — от алого до пунцового. Кондратьева раскрывает столь же яркий характер своей героини: и юмор, и деятельную отзывчивость, и способность замечать скрываемые чувства Ани, и, конечно, тот самый талант трагической актрисы (монолог о Саре Бернар, в пятьдесят лет сыгравшей восемнадцатилетнюю Жанну д’Арк). Уж не знаю, был ли живой прототип у Радзинского, когда он прописывал эту роль, но нельзя отрешиться от мысли о великой Алисе Коонен, равной которой в нашем театре так и не появилось. Пришли другие времена.

Фильм Нечаева грозят снять с производства (тут вскрывается и второй смысл названия пьесы) — грядёт смена эпох, это интуитивно чувствует и Ирина Кирьянова, внучка Надежды Леонидовны, в исполнении Галины Володиной. Слывшая смелым кинокритиком, на худсовете она так и не выступает в защиту картины. Редактор Кирилл Владимирович, с которым у Ирины намечался роман, после этого ведёт себя с ней грубо и цинично. Володиной веришь, когда она играет оскорблённую женщину, а потом срывается на Надежду Леонидовну.

Ещё одно точное типажное попадание в спектакле — Сергей Трифонов в роли Кирилла Владимировича. У Трифонова за шутливостью и несколько напускным остроумием скрыта тревога, не дающая Кириллу Владимировичу покоя. Тот самый худсовет становится для него последней каплей и кладёт конец его колебаниям вместе с линией партии и правительства. Он перестаёт бояться — в отличие от главного героя спектакля, Нечаева.

Нечаев Уриевского не выдерживает ни творческого, ни жизненного испытания. Характерна сцена съёмок эпизода с целующейся парой. Нечаев с режиссёрского кресла кричит в мегафон: «Целуемся, товарищи!» Официоз и чувство в одном флаконе… А ведь сюжет его фильма и сюжет его жизни практически дублируют друг друга. Чувство к юной девушке вовсе не обновило его души, для которой грань между поисками компромисса и конформизмом оказалась стёрта. Аня приходит к Нечаеву с красным воздушным шариком, но встречает его жену Ингу. Та вышвыривает шарик в зрительный зал. На экране, в окне квартиры Нечаевых, мы видим, как красный шарик между двух чёрно-белых многоэтажек медленно поднимается ввысь. Театр будто процитировал Булата Шалвовича: «Девочка плачет: шарик улетел…» 

Нечаев ещё пытается сопротивляться, но побеждает Трофимов, его бывший приятель и представитель Минкульта. Олег Евтеев поначалу смягчает жёсткость своего персонажа. Его Трофимов хочет мирного, спокойного разрешения конфликта, ему не по душе быть гонителем и душителем. Но в конце концов он опускается до угроз.

В финале администратор Фекин перебирает струны маленькой гитары — гиталеле. Андрей Беляев сыграл в спектакле сразу две роли — Фекина и своего брата-близнеца, Агента по сдаче квартир в Сухуми, куда на выходные летали Нечаев и Аня. В обеих ролях Беляев очень убедителен. Полагаю, что для людей, знакомых с кинопроизводством, Фекин — Беляев весьма узнаваем. Он и суетлив, и услужлив, и исполнителен, и видно, что предан, если не лично Нечаеву, то уж точно — кинематографу.

Нечаев просит у Фекина инструмент и под собственный аккомпанемент поёт: «Герои долго не живут, а у меня другие планы». У Радзинского такой песни в пьесе нет. В. Уриевский поёт очень хорошо, но, на мой взгляд, режиссёру ставить все точки над i не стоило — поражение Нечаева не нуждалось в дополнительной декларации.

Театр на Таганке показал спектакль на вечную тему — о способности или неспособности «выдавливать из себя по каплям раба». И вместе с тем бывают эпохи, когда эта тема обретает особую актуальность. Так происходит и сейчас.