Пушкин и ружьё: озорная премьера с тревожным финалом

Новокузнецкая драма отметила 225-летие со дня рождения Пушкина премьерой «Граф Нулин», которая состоялась 12 марта 2024 года. Режиссёр из Санкт-Петербурга Мария Романова сочинила спектакль буквально на одном дыхании. В качестве лейтмотива она взяла старинный романс русского поэта и композитора XIX века Евгения Юрьева «В лунном сиянии».

Постановка Марии Романовой родилась из эскиза, представленного на традиционной январской лаборатории под руководством Александра Вислова. Благодаря таким проектам в репертуар Новокузнецкого драматического театра уже вошло немало интересных спектаклей. Нынешняя лаборатория красноречиво называлась «Пушкин и девушки», так как главными создательницами эскизов, посвящённых солнцу русской поэзии, стали представительницы прекрасной половины режиссёрского сообщества. Работа Марии Романовой была единодушно признана как зрителями, так и критиками и без существенных изменений вошла в репертуар. 

К слову, из-за непогоды петербурженка прилетела на новокузнецкую лабораторию с опозданием, так что на создание эскиза у Марии Романовой было только два дня. Однако режиссёру хватило времени, чтобы придумать простой и оригинальный сценографический рисунок и подобрать удачное музыкальное оформление для будущей постановки.

Интересно, что столько же времени — два утра 13 и 14 декабря 1825 года — понадобилось Александру Сергеевичу, чтобы написать свою первую реалистическую поэму, которая, по признанию самого Пушкина, была задумана как анекдот-пародия на шекспировскую историю Тарквиния и Лукреции. Поэт решил поразмышлять: а что случилось бы, если бы Лукреция ответила Тарквинию пощёчиной? Может, это охладило бы его пыл и в итоге царевич со стыдом отступил бы. Тогда Лукреция не зарезалась бы, военачальник бы не взбесился, Брут не изгнал бы царей из Рима и вся мировая история повернулась бы совсем в другую сторону.

Однако «Граф Нулин» получился слишком русским, светлым и глубоким, чтобы оставаться всего лишь карикатурой на Шекспира. Таким пушкинское произведение и увидела Мария Романова. 

Постановка идёт на Малой сцене Новокузнецкого драматического театра, где граница между зрительным залом и героями сочинённой Александром Сергеевичем шутливой истории обозначена всего лишь несколькими свежеструганными досочками. Одетые в косоворотки и картузы, артисты выносят реквизит прямо на глазах у зрителей. Экспозиция рисуется в несколько штрихов: на телеге появляются символы деревенской скуки — часы с кукушкой, самовар, бабки, колокольчик, потрёпанный томик французского романа, амбарная книга. На бочку ставится шайка. Стелется дым, плещется вода, трещит огонь, как в деревенской бане. Пахнет деревом. На заборе висят старая куртка и ружьё.

И вдруг лежащая на телеге барыня картинно потягивается и выглядывает в окошко, в качестве которого остроумно используются часы с кукушкой. Бегающий по сцене барин хлопает горничную по соблазнительной пятой точке, та весело взвизгивает. Как чёрт из табакерки, выскакивает граф Нулин. В общем, все герои в сборе. И все пускаются в плясовую, которая обрывается немой сценой.

Неожиданно к знакомым пушкинским персонажам — скучающей Наталье Павловне (Наталья Курлыкова), её шумному и громкому мужу (Анатолий Нога), игривой Параше (Вера Заика), жеманному графу Нулину (Андрей Грачёв) — присоединяется создавший их автор (Евгений Лапшин). Улыбающийся Александр Сергеевич жалуется зрителям на царящую в деревне скуку. И вдруг вместо пушкинских строф звучит прозаическое пояснение: мол, сам поэт был сослан Александром I в деревню Михайловское без права выезда, что в итоге спасло Пушкина от участия в восстании декабристов, которое пятерых человек привело на плаху, а ещё сто двадцать — на каторгу.

Режиссёр подчёркивает: Александр Сергеевич сочинял свою нарочито беззаботную поэму как раз во время драматических событий на Сенатской площади. Однако на этом Мария Романова довольно резко бросает линию, связанную с декабристами, и целиком сосредотачивается на сюжете поэмы. А Пушкин в её постановке переживает интересную метаморфозу: прямо на сцене он переодевается в слугу и начинает прислуживать собственным героям.

Быстрые переходы от лёгкого, шутливого тона к проникновенно-лирическому делают спектакль акварельно нежным. Несмотря на то что на сцене звучат стихи, речь героев не выглядит чужеродной. А сами персонажи показаны без прикрас — например, в сцене появления заспанной барыни, которая сначала пытается читать «чинный» роман, но вскоре весьма правдоподобно увлекается гораздо более интересной «дракой козла с дворовою собакой». Благодаря такой обыкновенности героев зрители проникаются к ним симпатией — ведь они ничуть не отличаются от нас, только одеты немного по-другому. 

А персонажи не просто изъясняются пушкинскими стихами — они в буквальном смысле опредмечивают каждое слово. Так, суетливо собирающийся на охоту неуклюжий муж демонстрирует свою экипировку, показывая зрителям каждый, явно бутафорский, предмет и смешно отыскивая отсутствующий рог на бронзовой цепочке. Вообще игра артистов в спектакле похожа на клоунскую. Избыточные, картинные жесты. Пародийная пластика. Чрезвычайно выразительная, гротескная мимика.

Зачастую слова персонажей подтверждаются мгновенными, вызывающими улыбку действиями: в зале гаснет свет, как только Нулин задувает свечу, а пол под героем, крадущимся к спальне Натальи Павловны, нарочито, как в мультике, скрипит. Некоторые сцены напоминают «замедленную съёмку» — например, сцена пощёчины, во время которой от хрупкой ладошки Натальи Павловны плечистый граф Нулин переворачивается и летит кувырком. К сценографическим удачам можно отнести и синхронный танец, когда находящиеся за ширмами герои одновременно кружатся и скидывают с себя одежду. Благодаря подобным режиссёрским находкам спектакль сохраняет настроение пушкинской поэмы — поэтичное и в то же время водевильно-озорное.

Очень точно и лаконично, в несколько штрихов, созданы образы героев. Так, Наталья Павловна всё время принимает картинные позы. У героини самые подвижные мимика и пластика в постановке; с их помощью она богато иллюстрирует каждое слово и настроение, активно используя манипуляции с шалью и движения длинной гибкой шеи. Её преображения происходят за секунду, и наблюдать за ними — отдельное удовольствие. Жеманного графа Нулина на сцену выносят слуги, он томно лежит на их спинах. С карикатурно нарисованными загнутыми усиками и в красном сюртуке с накладными плечами, Нулин — то ли язвительный шарж на лорда Байрона, то ли «низкая» пародия на Евгения Онегина. 

Возможность пикантной интрижки оживляет графа. Чтобы произвести впечатление на хозяйку дома, Нулин поёт модный романс, вальсируя по сцене. Он открывает под фонограмму рот, и звучит хрустальное женское сопрано. Естественно, это вызывает мгновенный взрыв зрительского смеха.

На спектакле вообще много смеёшься, вплоть до самого финала, когда становится ясно: настоящий Тарквиний — вовсе не сокрушительно оконфуженный граф Нулин, а некий неведомый нам, но хорошо знакомый Наталье Павловне молодой соседский помещик Лидин, с которым хозяйка встречается в отсутствие мужа-недотёпы. Словом, постановка Марии Романовой действительно оборачивается анекдотом.

Однако беззаботно посмеяться над героями, снова застывшими в немой сцене, мешает тревожная нота — звук внезапно раздавшегося выстрела. И даже старый добрый романс начинает звучать пугающе.

В спектакле не объясняется, кто же стреляет в финале. Может, за сценой звучит эхо рокового выстрела декабриста Каховского, смертельно ранившего генерала Милорадовича? Или это предтеча дуэли между мужем-рогоносцем и счастливым любовником, которая оборвёт молодую жизнь Лидина? А может, это намёк на тот выстрел, из-за которого суждено погибнуть самому Пушкину? Открытый финал даёт зрителям возможность задуматься о многом. Например, о необъяснимой русской душе, вечно тоскующей о высоком и жаждущей прекрасного, но снова и снова возвращающейся к пустоте и бесцельности будней.