Поэзия слагается из действительности
О спектакле Романа Габриа «Пастернак» в театре «Мастерская»
Воплощая образ великого художника — Мейерхольда, Булгакова, Пушкина, — Роман Габриа всегда выходит за рамки его исторической биографии. Например, стремится не только обозначить сущность взаимоотношений художника и власти, но и передать стилистические особенности, дух творчества своего героя. В конструктивистских декорациях спектакля «Мейерхольд» появляются зримые отсылки к шедеврам Мастера; мистическая, инфернальная атмосфера создаётся в «Театральном романе»; параллели между затравленным цензурой Пушкиным и отравленным Моцартом возникают в спектакле «Маленькие трагедии. Пушкин». «Пастернак» Романа Габриа в театре «Мастерская» собран из стихотворений, написанных самим режиссёром специально для спектакля.
Сюжет разворачивается вокруг травли писателя за его «клеветнический роман» «Доктор Живаго» и последующего отказа Пастернака от Нобелевской премии. Документальность и историческая достоверность для режиссёра не первостепенны. Взятая за основу стенограмма заседаний Союза писателей служит лишь отправной точкой для создания нового текста: весь документ, а также некоторые события из жизни писателя (к примеру, скандал с сыном Леонидом), диалоги с Ивинской и другими героями, Габриа переводит в поэтическую форму. Подобно тому как Пастернак находил поэзию в повседневности, исторических событиях, окружающей природе, так и Габриа придаёт жизни писателя поэтическое звучание.
Художественное оформление, созданное Софьей Габриа, выглядит как триптих, в рамках которого соседствуют безмятежная обыденность дома Пастернака в Переделкино и мрачная действительность официозных собраний. Два противоположных пространства разделяет огромный экран в середине сцены, на который транслируются архивные фото и видеоматериалы (видеооформление — Александр Малышев). Одна фотография, кажется, показана чаще других: на фоне голых деревьев и водной глади лучезарно улыбается Борис Пастернак (один из наиболее известных его снимков, сделанный после получения Нобелевской премии, до начала травли).
Слева от экрана воссоздан интерьер одной из комнат его дома в Переделкино. Световое оформление Юлии Бершак подчёркивает умиротворённую, уютную атмосферу. Коричневые занавеси на широком окне распахнуты. На улице кружится снег, тени ветвей покачиваются в окне, белые лучи фонаря проникают в комнату и ложатся на уставленный букетами подоконник, проскальзывают на щедро накрытый стол: тут и ваза с фруктами, и тарелочка с колбасой, графин с вином, бутылка коньяка, зелёные бокалы и рюмочки… Ламповый свет слабо мерцает в светильнике на стене, увешанной портретами Бориса Пастернака (вернее, копий с рисунков, созданных отцом писателя). Сам же Пастернак в исполнении Никиты Капралова предстаёт в виде гипсовой скульптуры во весь рост, которую, как деталь интерьера, поместили у стены под рисунками. Метафора замурованной в камень, умерщвлённой поэтической мысли считывается мгновенно. Едва ли не четверть спектакля Никита Капралов неподвижно простоит с вымазанным в гипсе лицом и с приподнятым в руке бокалом — как на фотографии 1958 года, сделанной во время застолья в Переделкино после получения Премии. Режиссёр как бы намеренно фиксирует писателя именно в этом моменте радости и подъёма, когда травля ещё не началась, а выступающие на том губительном для Пастернака собрании только готовятся к выходу…
На противоположной, правой части сцены на двух ступенях возвышается трибуна, утыканная микрофонами и лампами. Рядом двумя тесными рядами выставлены стулья для слушателей. Из густой и пышной листвы комнатных растений выглядывает гипсовый бюст Ленина. Мрачное и серое пространство противопоставлено лучистому и тёплому дому. Там мягкая, нежная и спокойная Ольга Ивинская (Арина Лыкова) рассказывает журналистке (Анастасия Ермак) о романе «Доктор Живаго», а после кутается в одеяло, ест торт, вальяжно закинув ноги на стол.
Писатель и секретарь Союза писателей СССР Сергей Смирнов (Алексей Ведерников) пересекает переделкинскую комнатку и сначала долго и пристально вглядывается в Пастернака, а после проходит к трибуне и начинает заседание. Своим выступлением Смирнов задаёт собранию издевательски-пренебрежительный тон и установку на исключение Пастернака из Союза писателей. Этот тон охотно поддерживается и остальными ораторами, которые как тараканы сбегаются к трибуне с разных концов сцены. Вот из зрительного зала выходит Александр Безыменский (Василий Щипицын) — тучный персонаж со вжатой в плечи головой и торчащими в разные стороны волосами. Свою пламенную речь он превращает в номер, зачитывая рифмованные строки со стульчика, темпераментно вздымая руки кверху. Ругается Лев Ошанин (Андрей Гаврюшкин), что роман — редкостная ерунда и что в нём «одна серость». Ругает Галина Николаева (Мария Русских) непотребные любовные связи в романе… Даже сын Пастернака Леонид (Кирилл Гордлеев) обвиняет отца, что тот «всех подставил». Константин Федин (Михаил Вершков) хотя и мучается совестью, но всё же вынужден занять враждебную Пастернаку сторону. Лицемерный механик Софронов (Алексей Мацепура) с окровавленными бинтами на пальцах адресует коллегам известную фразу «Не читал, но осуждаю», очевидно, с целью оградить себя от возможных проблем, а Пастернаку мягко жмёт ослабевшую руку.
Пастернак и Ивинская в этом спектакле будто живут вне пересудов и всякого давления со стороны властей. Они как бы поднимаются над ними и существуют в особенном надмирном пространстве — переделкинской безмятежности и покое. Сохраняя человеческое достоинство, они безропотно выслушивают ругань. Пастернак невозмутимо курит сигарету, ест суп, принесённый Зинаидой Пастернак (Мария Поликарпова); нежится в одеяле Ольга Ивинская. Даже предложение Пастернака выпить яд она воспринимает как нечто обыденное: старательно разминает таблетки в стакане с жидкостью и вместе с Пастернаком выпивает её. А после оба погружаются в сон. Ивинская — на белом подоконнике среди ваз с цветами (почти как Офелия на картине Джона Милле). Пастернак уже в сомнамбулическом состоянии открывает холодильник «ЗиЛ. Москва», где лежит олений череп, а на экране вместо архивных фото появляются изображения красивых гордых оленей. Писательское сообщество собирается теперь за столом в доме. Они беседуют, хохочут, пьют коньяк, а Зина уныло и горько смотрит на них через окно. Но этот страшный сон заканчивается и, кажется, в финале мы снова увидим побеждённого героя, как видели и в предыдущих работах Габриа. Из спектакля в спектакль гонимый, мучимый, борющийся Художник пытается противостоять тем, кто у власти, но в итоге проигрывает. Образ убитого поэта фиксируется в финале «Маленьких трагедий…», Булгаков в «Театральном романе» молчаливо покоряется воле Сталина… С Пастернаком дела обстоят иначе.
В романе «Доктор Живаго» история любви Лары и Живаго разворачивается на фоне революционных потрясений — в спектакле «Пастернак» на фоне давления властей и травли находит отражение уже окрепшая любовь и отношения Пастернака с его музой, «единственно любимой» женщиной Ольгой Ивинской. Обожание к ней считывается не только через нежные взгляды и интонации, но и благодаря другим точным деталям: вот Пастернак стыдливо прикрывает её оголившуюся ногу в чулочке; держит перед Ольгой пепельницу, пока она устало докуривает сигарету.
Образ вдохновляющей поэта женщины, которая вопреки всему остаётся с возлюбленным, во всей полноте раскрывается в финале спектакля. Когда пасквили прогремели над трибуной, а телеграмма с отказом от Премии отправлена в Стокгольм, Пастернак бессильно садится на подоконнике своего дома. В окне покачиваются тени деревьев, всё так же кружится снег. Писатель устало облокачивается на промёрзлое стекло и долго смотрит вдаль — на Ольгу Ивинскую, которая теперь стоит за трибуной. «Пиши, родной, пиши…» — сначала мягко, как бы с тихой, но уверенной надеждой и неколебимой верой произносит она, но чем далее, тем сильнее и твёрже звучат её слова. Она читает их с трибуны, с которой до неё сыпались на Пастернака проклятия, угрозы и унижения. Читает, и в окне дома ярче светится тёплый луч, а поэзия жизни будто снова высвобождается из толщи пересудов и клеветничества с надеждой, что будет звучать и после нас.
