Побеждая страх и незнание

Рецензия на спектакль Арсения Бехтерева «Дневник Элен Берр» в Театре на Разночинной (Санкт-Петербург)

«Было так странно слышать всё ту же историю из уст постороннего человека. Это удостоверяло её, как печать», — писала в своём дневнике юная Элен Берр, студентка Сорбонны, скрипачка, еврейка и участница французского сопротивления времён фашистской оккупации Парижа. Элен вела записи о своей повседневной жизни в оккупированной столице и фиксировала в слове нарастающее безумие Мировой войны. Её история переведена и удостоверена на множестве языков мира, а теперь — и на театральном.

Молодой независимый Театр на Разночинной был создан в Петербурге чуть больше года назад при поддержке Еврейского благотворительного центра «Хэсэд Авраам». Большая часть репертуара театра так или иначе связана с еврейской тематикой и затрагивает современные социальные проблемы. Закономерно, что авторы спектакля в своей недавней премьере обращаются к одному из самых «живых» документов преступлений нацистов против евреев. «Живых», потому что Элен Берр помимо прочих своих достоинств обладала ещё талантом рассказчицы и её дневник вмещал в себя не только свидетельства о катастрофе, но и живописные записки о парижских буднях 1942–1944 годов. Элен писала о занятиях музыкой и своих чувствах к прекрасному юноше, о прогулках по Парижу, любимых книгах, встречах с друзьями — обо всём, из чего состоит обычная человеческая жизнь, поэтому трагичность её судьбы ощущается на страницах дневника особенно остро.

Постановкой «Дневника» занялся Арсений Бехтерев, выпускник режиссёрской мастерской Андрея Могучего в РГИСИ. Наиболее известны работы режиссёра в БДТ им. Г. А. Товстоногова, где он выпустил постановки и на Основной сцене, и на сцене Каменноостровского театра, которая неофициально посвящена спектаклям экспериментального характера. На последней Бехтерев не так давно представил спектакль «Исчезновение» по циклу «Поэтический мир» концептуалиста Андрея Монастырского. И как будто всё ещё находясь в среде «недействия» «Коллективных действий», новую постановку Бехтерев начинает в схожей минималистичной, медитативной манере.

Вполне резонно было бы ожидать от спектакля по дневникам исторической личности некоего байопика, в котором документ диктует фабулу и характер повествования. К счастью, Бехтерев вместе с драматургом Элиной Петровой пошёл в обход общих мест. Главную роль в своей постановке режиссёр отводит не Элен, а безымянной, усреднённой немецкой бюрократке в исполнении Юлии Захаркиной, которая натыкается на дневник в рутине своей службы в рядах национал-социалистов. Героиня практически всё время статично располагается в центре сцены. Крохотное сценическое пространство Театра на Разночинной (зрительный зал рассчитан на 40 зрительских мест) художница Софья Матвеева превращает в стерильную камеру: периметр планшета, как и портал, застроены одинаковыми бледно-серыми панелями, в такой же цвет выкрашен настил для пола; на его краю расположены белый офисный стол с рабочими принадлежностями и микрофоном стального цвета, кресло на хромированных ножках, чей блеск перекликается с большим зеркалом в панели задника. Это пространство рождает ассоциации одновременно и с рабочим кабинетом, и с камерой заключения, и с белым листом бумаги, на котором ещё только предстоит проявиться истории. Единственным ярким пятном в этом безжизненном пространстве являются красные штампы — вероятно, «еврей» и «еврейка», которые в обязательном порядке ставились всем евреям Франции в удостоверениях личности. И, как можно понять из «служебных записок», которые зачитывает главная героиня, её работа заключается в том, чтобы «клеймить» личные дела осуждённых.

Злая ирония судьбы настигает Элен в первой сцене. На страницах своего дневника девушка обозначала несколько причин, по которым она его ведёт, и одна из главных — передать частицу своей души и реальности, в которой ей пришлось жить, возлюбленному Жану Моравецки, воевавшему тогда в войсках Шарля де Голля. Но вот её дневник попадает в руки «исполняющему лицу», женщине в серой форме с нагрудным значком, силуэт которого напоминает широкий размах орлиных крыльев. Она заходит в кабинет через дверь в задней панели, снимает свой длинный чёрный плащ, сменяет высокие сапоги на туфли, на несколько секунд замирает, закрыв глаза и собираясь с духом, и приступает к рабочей рутине. В специальную ячейку в задней стене кабинета падает папка с документами. Героиня с застывшим, непроницаемым лицом и упёртым в пол взглядом берёт её и садится за микрофон. Твёрдым и бескровным голосом она зачитывает должностную инструкцию, после чего надевает белые медицинские перчатки и достаёт из папки чёрную тетрадь. Женщина в форме листает страницы документа пинцетом, как будто он чумной и прикосновение к нему для чистокровной арийки недопустимо. Конфликт между внешним (историческими обстоятельствами) и внутренним (чувственной жизнью Элен) многократно усиливается от того, что самые ранние записи, в которых юная девушка ещё даже не носит жёлтую звезду, разрывается между чувствами к двум мальчикам и наслаждается солнечными бликами на воде, «исполняющее лицо» зачитывает протокольно, металлическим голосом. Складывается некий аудиальный образ того, как на «фабрике кошмаров», то есть в гестапо, по выражению Элен, относились к жизням евреев. От описываемой благостности жизни лицо функционерки перекашивается, а в горле начинает першить (исключительная камерность сцены позволяет актрисе играть на четвертьтонах). В тонкой, филигранной игре Захаркиной все эмоциональные состояния и изменения героини изображаются без нажима: очевидно, что «исполняющему лицу» глубоко противно читать о счастье некоей еврейской девушки, но она остаётся сдержанной, холодной, отстранённой — идеальный стальной винтик в чудовищной системе.

После комментария к прочитанному бюрократка ставит на папке красный штамп, убирает её, переодевается и, дождавшись по настенным часам окончания рабочего дня, покидает комнату. Все эти действия без какого-либо символического наполнения повторяются в достаточно неторопливом темпе несколько раз. В какой-то момент у автора этих строк внутри набухает тревога, что отсутствие жизни в происходящем на сцене преждевременно утомит зрителя и потенциальная скука станет преградой в восприятии содержания спектакля. Но закольцованность рабочей рутины постепенно распадается, а ритм — уплотняется. В монотонном гудении электричества, которое непрерывно звучит с самого начала, вдруг то слышится чьё-то сердцебиение и тиканье часов, то доносится исступлённая немецкая речь с какого-то парада, но не отчётливо, а словно обрывки эха, которые едва пробиваются в бункер рабочего кабинета главной героини. В самом её голосе появляется что-то живое, человеческое: темп речи постепенно ускоряется, тон становится теплее, интонации разнообразнее и мягче, особенно при упоминании Жана Моравецки или счастливых моментов в кругу семьи, — в интонационном рисунке Захаркина живописует неизбежное поражение немецкой бюрократки перед силой слова свободомыслящей француженки . К третьему дню рабочий ритуал рушится окончательно. В полной тишине кабинета растерянная женщина путает последовательность своих привычных действий; слепнет от внезапных вспышек света, что пробиваются в щели между панелями; не надевает перчатки для чтения дневника и забывает о пинцете, и вот сейчас — из-за кулис — её словам начинает вторить неизвестный женский голос. Мягкий, нежный и совершенно чуждый этому пространству. От испуга «исполняющее лицо» разбрасывает все свои рабочие инструменты, сваливает в кучу наручные и стенные часы — недвусмысленный жест, несколько выбивающийся из логики разработки образа, адресуется непосредственно зрителям и как бы объясняет, что действие переносится в безвременное, метафизическое пространство. Так вслед за нарушением герметичности бункера, в котором пребывает «исполняющее лицо», разваливается непроницаемость и памяти главной героини, и, возможно, её души. 

У безымянной бюрократки есть реальный прототип — Мелита Машманн, занимавшая высокую должность в нацистском Союзе немецких девушек и шпионившая для гестапо. После окончания Второй мировой Машманн получила известность мемуаристки: в 1963 году она написала книгу «Итог. Мой путь в гитлерюгенде» в форме письма бывшей школьной подруге, девочке из еврейской семьи, за которой Машманн вела слежку. В книге, помимо всего прочего, бывшая нацистская пропагандистка размышляет о том, как власть нацистов отучила детей думать и пресекла на корню зачатки их критического мышления. Эти размышления и воспоминания о подруге-еврейке драматург переплетает с текстами дневника Элен Берр. Одним из заданий «исполняющему лицу» стало указание «составить образ фактов», который должен состоять из разных исторических данных о Холокосте. Именно для такого объективного образа драматург и соединяет документальные свидетельства агрессора и жертвы, заставляя главную героиню прожить и осмыслить свою вину.

Дневник расколол реальность убеждённой национал-социалистки, заставил её сбросить шоры и вспомнить о том, как та предала свою подругу Еву. «Не понимать, не ведать, даже когда знаешь, — значит, держать закрытой дверь в свою душу; и только когда она распахнётся, человек по-настоящему осознает хотя бы часть того, о чём пассивно знал. Это самая большая трагедия нашего времени. Никто ничего не знает о чужих страданиях», — с этим незнанием Элен Берр и боролась своим письмом и поступками в повседневной жизни. Чем дольше «исполняющее лицо» на сцене погружается в записи Берр, тем больше вспоминает о своём прошлом в гитлерюгенде. И тем отчётливее становится голос самой Элен, пока, наконец, воспоминание о ней не обретает плоть. Элен Берр (Ксения Пономарёва-Бородина) приходит в камеру главной героини через зеркало. «Исполняющее лицо», всматриваясь в своё отражение, в какой-то момент замечает, что, хоть оно и повторяет все её жесты, по ту сторону зеркала находится другая девушка. С выходом Элен голоса и истории двух героинь не соединяются в диалог, они становятся не собеседницами, но двумя воплощениями одной беды. Ошарашенная главная героиня, не пряча слёз стыда, смотрит, как Элен, стоя в двух шагах от неё, зачитывает самые проникновенные и важные страницы дневника: о бессмысленности войны, о лицемерии нацистской Германии и о том, что только понимание чудовищности «еврейского вопроса» поможет хоть что-то изменить в происходящем. Сила присутствия Элен Берр побеждает страх перед правдой и заставляет главную героиню увидеть зло таким, каким оно является на самом деле.

Арсений Бехтерев заканчивает свой спектакль не в лагере Берген-Бельзен, в котором Элен погибла за пять дней до его освобождения англичанами, и не на последних страницах её записей, завершающими словами которых стало шекспировское «Horror! Horror! Horror!». А одной короткой фразой из дневника, обособленной внутри пространного размышления о неизбежности смерти и разрушений, что несёт в себе война: «В свете открытий современной науки человек — бесконечно малая пылинка, но существует молитва». И, утешив зрителей этой молитвой о лучшем и мирном времени, спектакль заканчивается фортепианной сонатой.