Маленький человек Голиаф

Рецензия на спектакль Саши Золотовицкого «Голиаф» в театре «Шалом»

Историю пишут победители — расхожая фраза, которая в контексте нового спектакля Саши Золотовицкого в театре «Шалом» звучит и горько, и иронически. Победу юного пастуха Давида над грозным воином Голиафом принято трактовать как торжество духа над плотью, веры над физической силой. А что если рассказать историю с другой стороны? Предположить, что обе армии и оба царя устали от долгой войны. Что один недотёпа-филистимлянин придумал, как ему показалось, ловкий план: если запугать врага как следует, глядишь, он и сдастся! Нужен только подходящий герой. Хотя бы с виду подходящий.

Так сердцем истории становится Голиаф, но не мифологическая монументальная фигура, а, напротив, «маленький человек», не желающий ни сражаться, ни менять мир. Он бы предпочёл жить свою тихую жизнь и любоваться камнями — такое у него хобби в спектакле. Но из мясорубки истории уже не выбраться — как мы помним, «продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути». То, что Голиаф из Гефа абсолютно не подходит на уготованную ему роль, видно сразу, ещё до начала спектакля. Стоит открыть программку и прочитать приведённые в ней выдержки из дневника героя: «Как тихо… звон цикад пронзает скалу» или: «Какой сегодня прекрасный день. / Я счастлив, что провёл его с тобой», — сразу узнаются и Басё, и Лу Рид, но так легко включиться в эту игру, поверить в авторство Голиафа и проникнуться к нему симпатией с первого знакомого слова.

На сцене «маленький человек» Голиаф в воплощении высокого Ивана Орлова выглядит настоящим великаном. Сидит себе за кукольного вида столиком, на котором горит настольная лампа и стоит прозрачная бутылка с зелёной веточкой, — так цветоводы-любители держат отростки, чтобы дождаться несмелых корешков, а после высадить в горшок, будто поселить в новый дом. С бутылкой и веткой Голиаф не расстанется до последнего, не выпустит из рук, когда его распластают по  земле, чтобы измерить и после изготовить доспех; потащит с собой на гору, когда придётся наводить ужас на израильтян. Но это потом. Пока зрители рассаживаются по местам, Голиаф сидит за столиком и пишет (в дневник?), над ним — светильник-луна, а вокруг вместе с её светом разливается, звучит тёплый вечер — зал полнится южным стрёкотом сверчков, изредка доносится собачий лай. На другом краю сцены в аквариуме трепещет рыбка, ловит лучи серебряным боком. Тут и там лежат по отдельности или сложены башенками камни. Это мир Голиафа, прозрачный, просто и понятно устроенный, наполненный смыслом и красотой. 

Неумолимым валом накатывает на него история: «И стали Филистимляне на горе с одной стороны, и Израильтяне на горе с другой стороны, а между ними была долина». Четыре фигуры в бежевом движутся слаженно, перетекая одна в другую, как большая волна, как страшное предчувствие, повторяя слова снова и снова, всё громче, пока не захлёстывают Голиафов стол. Замирают. И уходят, словно и не было, словно привиделись. Ещё немного тишины, чтобы понаблюдать за тем, как Голиаф здоровается с рыбкой, с каким удовольствием пьёт воду. Увидеть, как он застывает в луче небесного света, потрясённый совершенством камня в своей ладони. Окончательно убедиться: этот неуклюжий созерцатель совсем не похож на похваляющегося своей силой нечестивца, о котором читаем в Писании.

Спектакль создан в рамках проведённой театром «Шалом» драматургической лаборатории по текстам Танаха, и лаконичные строки Книги Шмуэля I служат здесь своеобразным бассо остинато — большим валуном, на который опирается каменная пирамидка. Однако слов Писания явно не хватает, чтобы герои задышали, и режиссёр достраивает остальное сам. Так появляются в спектакле диалоги на грани абсурда. Часть из них — сюжетообразующие, а часть будто создана специально для того, чтобы снова и снова подчёркивать нелепость ситуации, в которой поневоле оказался герой. Однополчанин (Фёдор Бычков) приходит к Голиафу попросить о помощи, но только мнётся и не знает, как подступиться к делу. А потом заявляется ещё раз и предлагает Голиафу для тренировки («Может, ты хочешь?») сразиться с медведем: огромный зверь выглядывает из-за кулис, шевелит лапами, мотает головой — то ли призрак, то ли чудовищная заводная игрушка. Капитан (Сергей Шадрин) опасливо кланяется, как если бы перед ним был царь: заикается, суетится и всё не может найти в карманах нужный листок. Царь так и не появляется на сцене, слышен лишь его голос, вернее, немного инфернальное сочетание мужского и женского голосов. Царь явно устал, раздражён глупостью и нерасторопностью своих подданных в принципе и Капитана в особенности — явно хочет, чтобы от него поскорее отстали, может, потому и соглашается осуществить предложенный план с запугиванием врагов. Оруженосец (Александра Ахметзянова) пытается выведать, есть ли у Голиафа жена. Эти необязательные отдушины, лазейки для режиссёрского юмора призваны разбавить мрачный фатализм истории, но временами выглядят нарочитыми, придуманными одного веселья ради. Так, зрители с готовностью смеются над визитом полусумасшедшего «Дедушки в долине» (Фёдор Бычков), который сначала пугает Голиафа, а после оставляет ему куриную лапку, как талисман. Но большой вопрос, узнаём ли мы в этой сцене что-то новое о героях или она затеяна ради немного «пу-пу-пу», звучащего из уст Дедушки, когда он, бредя вслепую, буквально носом утыкается в Голиафово копьё.

Верхний ярус текстовой пирамидки — стихи Льва Рубинштейна. Их уже цитировал Голиаф в своём дневнике, теперь — «И вот я здесь…» — голос автора звучит в записи, соединяя давнее прошлое с совсем близким, уравнивая слова в вечности. По сцене шагает тот самый кукольный белый медведь: тонкие прутья каркаса частично прикрыты шерстью, а где-то беззащитно и пугающе торчат. Чтобы управляться с этим потусторонним зверем, нужны пять человек — такой он огромный. 

«Уходим врозь, не забывай меня…» Все герои ужасно одиноки и безрадостны. Капитан на самом деле жаждет не славы и почестей, и даже не окончания войны, а любви к себе, такому «нежному и удивительному», никому не видимому. Оруженосец, девятилетний мальчишка с нервным тиком — знает ли он вообще что-то, кроме войны? — хочет видеть в Голиафе героя, хвастать им перед знакомыми, а тут такое разочарование.

Испуганный Давид — Константин Фридовский тоже приходит на поле боя не по своей воле и, как и Голиаф, с мятой бумажкой, на которой написаны «правильные» слова, приличествующие для такого случая. Хочешь не хочешь, а надо произнести: «Ты идёшь против меня с мечом и копьём и щитом (на самом деле нет. — Прим. авт.), а я иду против тебя во имя Господа». Между противниками на мгновение мелькает тень взаимопонимания: камень, ведь это камень в ладони Давида! «Что это?» — «Галька». — «Зачем?» — «Просто». Кульминационный диалог слово в слово повторяет разговор между Голиафом и его однополчанином в начале спектакля. Как будто и теперь есть шанс поговорить не «по бумажке», а по-человечески, о камнях и странных приказах начальства, увидеть зеркальный страх в глазах друг у друга.

Но камень Давида — не «просто», он рушит пирамидку. Прежде, когда Голиафу озвучивали план действий и отдавали приказы, когда измеряли его и наряжали в доспехи, когда он болтал с Оруженосцем в свете совершенно мирных звёзд, даже когда, преодолевая дрожь, вышагивал перед вражеским войском, всё не верилось в этот исход. Голиаф падает долго-долго. Прежде говоривший так мало и неохотно, робкой интонацией напоминавший Александра Кайдановского — Сталкера, в длинный миг перед смертью он обретает и лёгкость слова, и звучность голоса, и ненужный дар предвидения, и вместе с ним — смирение. Другой вопрос,  удастся ли (нужно ли?) проникнуться этим смирением зрителю, когда гибнет, подчиняясь предначертанному ходу истории, человек, который никого не хотел убивать.