Институт благородных сердец

В первую очередь, это заслуга драматурга Марии Малухиной, которая выстраивает судьбу главной героини Лизы через встречи и общение с разными людьми. Принцип относится ко многим: если герой появляется в истории, то мы его ещё обязательно встретим, и встретим качественно другим (только умершим в спектакле дано вернуться видениями — такими, какими их сохранила память), а это большой простор для актёрского перевоплощения и режиссёрской фантазии. Сойжин Жамбалова создаёт масштабное полотно, на котором ярко вышивает каждый образ, а исполнители в чётко очерченных рисунках создают видимость импровизации, купаются в ролях, наслаждаясь свободой актёрства. 

По большому счёту, первый и второй акты становятся двумя полноценными спектаклями со своими мирами и темами. Первое действие посвящено семье Цевловских — мелкопоместным дворянам Смоленской губернии. Здесь главным героем становится Мама (ключевой архетип в спектаклях РАМТа). Мы встречаем героиню Марии Рыщенковой молодой женщиной, окружённой двенадцатью детьми, для которой большое семейство — приятные домашние хлопоты и забавы. Рядом с ней любящий и сильный муж (Денис Баландин). Появляющаяся, как указано в программке, из 2026 года девочка Лёля приходит в поисках убежища и еды, одета в современную шапочку-бини, но о её происхождении мы до конца не узнаем. Героиня Марианны Ильиной приносит с собой холеру — умирают отец и девять (!) детей. Мать взваливает на себя весь дом, становится жёстче и строже к троим оставшимся детям. Актриса преображается постепенно: мы видим перемены в Александре Степановне с каждым новым испытанием голодного и безденежного быта. Поверх кружевного платья она застёгивает чёрный плащ, берётся за неженскую работу (крестьяне надевают на неё рабочие перчатки, суют ей вилы, косу, топор). Актриса вскрывает внутренний конфликт героини: мать не может потерять оставшихся детей, но как не упустить с ними связь и не задушить их воспитанием и занятиями по французскому? Неслучайно младшая Лиза (Антонина Писарева) в сердцах скажет няне по секрету, что любит её даже больше матушки… Художник Натали Кейт-Пангилиан создаёт дом Цевловских из примет былого семейного достатка. Стены комнаты покрыты разводами и трещинами, посередине красуется граффити, из пустого буфета выбиты стёкла, да и вся остальная мебель застыла в странном изгибе — кровать без ножки, стул без спинки. Это пространство сначала оживает, когда в нём собирается большая семья, но затем, потеряв столь многих, становится воспоминанием о самом себе, в которое иногда врываются призраки прошлого, проносится ушедшая детвора во главе с отцом. Жить здесь трудно, да и не на что, поэтому мама отправляет сына Андрея (Максим Заболотний) в кадетский корпус, а старшую дочь Нюту (Яна Палецкая) — в пансион в Витебске.

Режиссёр вместе с хореографом Марией Сиукаевой мыслят историю пластически, находят богатую образность в прикосновении к метафизике смерти, которой наполнен первый акт. Таков последний танец Няни (когда разбежались все дети, кем жить?), в котором Татьяна Весёлкина отходит от рисунка добродушности и мягкости и прорывается к абсолютной свободе в изломанных движениях. Её уводят трое крепостных, которые, надевая тёмные очки и кокошники, становятся вестниками из другого мира (Татьяна Матюхова, Янина Соколовская и Александр Трачевский). Такова агония мужа старшей дочери Нюты и найденная метафора с перетягиванием каната, где на одной стороне находится Савельев Данилы Богачёва, а на другой — вся семья, утаскивающая безумного тирана в небытие. Кажется, смерти здесь сперва больше, чем жизни, и важный вопрос театром ставится с самого начала: как не закрыться от себя и от близких, сталкиваясь со смертью, и как не озлобиться и не зачерстветь, принимая неизбежность прощания?.. 

Дядя-генерал помогает устроить Лизу в Смольный институт, и перед ней открывается туманная перспектива «счастливой» жизни. Институт благородных девиц в спектакле похож даже не на монастырь, а на тюрьму, в которую заточены девочки, — лазарет-карцер и «Ваше превосходительство», «искусственная, уродливая любовь», зазубренные уроки, скупая еда и вечная слежка… Переводя на язык современной культуры, это Хогвартс Долорес Амбридж, колледж из «Общества мёртвых поэтов». Во втором акте Сойжин Жамбалова предлагает актёрам кардинально другие роли, настолько, что многих мы узнаем, только заглянув в программку. Татьяна Весёлкина из Няни преображается в бесчеловечную Директора Леонтьеву. Крепостная становится воспитательницей Мадмуазель Тюфяевой — как вампир боится солнечного света, так и персонаж Татьяны Матюховой физически не переносит проявлений любви и всего живого в человеке, впивается взглядом через лорнет и обещает доложить начальству. В центре истории в Смольном — пять воспитанниц. Органика ансамблевого существования идёт от индивидуальности каждой: уморительно шепелявит Полякова Яны Палецкой; в милом блаженстве при словах «молитва» или «литургия» расплывается Ольхина Марианны Ильиной; чрезмерно и наивно влюбчива Ивановская Полины Калёновой. Роль предводительницы «отчаянных» (так себя называют девушки — ещё одна параллель с фильмом «Общество…», и не последняя) играет Мария Денисова. Её Ратманова непримирима с деспотизмом и стереотипами Смольного, но не потому, что готова идти напролом, а потому, что, оказывается, здесь инспектрисой служит её мама… Мама, которая видит в ней только воспитанницу, но не дочь. Вопреки горечи обделённая любовью девушка продолжает бороться за счастье быть услышанной. 

Мир института строго иерархичен: девушки зависимы от указки воспитательниц, которые, в свою очередь, склоняются перед директором. Генерал Дениса Баландина, который прознал о произволе и приехал защитить племянницу, становится новым, высшим звеном в этой цепочке. Перед ним дрожат и Директор, и Мадмуазель Тюфяева, и Инспектриса (Янина Соколовская), протягивающая ему чашку чая, которая звенит в её трясущихся руках. Как бы комично ни было его появление, становится понятно: все зависимы, на каждого найдётся свой начальник. А власть над меньшим пьянит и будит жадность. Самым страшным предположением спектакля становится то, что это холопство живёт внутри и, пока не придёт человек, готовый разорвать замкнутый круг, на этом колесе можно ехать вечно. Он приходит — его зовут Константин Ушинский. Новый учитель в исполнении Ильи Барабошкина открывает девочкам глаза на мир: не учите годы жизни поэта, а подумайте, о чём «Евгений Онегин» лично для вас (выясняется, что в пансионе библиотеки нет и литература девочкам знакома по конспектам лекций). Вслед за ним появляется Василий Водовозов. В первом акте мы знали актёра как Ваську-музыканта, крепостного, вскружившего голову двум сёстрам и отпущенного на свободу, чтобы не морочить девушек понапрасну. Поразительно меняется Александр Трачевский с Васьки на Василия Ивановича. Если в доме Цевловских перед нами юный оборванец, обольщающий девичьи сердца игрой на гитаре, то в конце в класс заходит молодой учёный, который добился всего сам. Водовозов и Ушинский становятся для девушек настоящими Учителями. Воспитанницы срывают белые фартуки, распускают косы, доказывая простую истину, что взросление не в усвоении правил и этикета, а в том, чтобы суметь понять, какой ты и в чём твои убеждения — на это, верим мы вслед за режиссёром, не жалко отдать всю жизнь.

Собирает множество историй воедино Лиза в исполнении Антонины Писаревой. Младшая в семье, она вечно суёт нос во взрослые дела, не сидит на месте. Бойким зверёнышем залезает на стену и прячется в большом комоде, отчаянно сопротивляется всему: принятию смерти близких, общению с мамой, взрослению и неудобному «титулу» благородной девицы. Она меняет людей не меньше, чем двое учителей, но и её меняют люди вокруг и, конечно, любовь, которая возникла в тот момент, когда в класс зашёл Василий Иванович Водовозов. 

В «Истории одного детства» Сойжин Жамбалова конструирует действие через смену настроений по поводу того или иного события: радости и печали, счастья и горя. Иногда образность спектакля переходит в иллюстративность (например, огромная ладонь, которая вылезает из проёма и утаскивает Лизу из родного дома в столицу; сцена, где девушки выходят как марионетки, управляемые кукловодами, и повторяют и без того играемую тему зависимости воспитанниц). Порой чередование диалоговых сцен и пластических эпизодов-переходов между ними, где каждое событие подано на пике и на пределе, ведёт к монотонности. Но, погружаясь в мир спектакля, в итоге думаешь не об этом. 

«История одного детства» приветливо машет рамтовскому «Сыну» (птица, сжатая пустая комната, стены которой разъезжаются, открывая героине большой и взрослый мир Петербурга и Смольного института), «Горю от ума» (перевёрнутая чёрная карета) и «Берегу утопии» (ощущающееся в воздухе свободолюбие и ветер перемен в России конца 1850-х — начала 1860-х). Но аллюзии не являются для режиссёра самоцелью, а вырастают из собственного замысла. Сойжин Жамбалова своим спектаклем напоминает, что РАМТ — самый настоящий институт благородных сердец, и разворачивает здесь семейную сагу на фоне исторических перемен, утверждая, что перемены начинаются с одного человека.