«Гоголиада», которой не было
Рецензия на спектакль Никиты Кобелева «Козинцев. Гоголиада» на Новой сцене Александринского театра
Григорий Козинцев и Петербург — феномены неразрывные, взаимозависимые, сформировавшие узнаваемые образы друг друга. Три эталонные работы режиссёра — «Гамлет», «Король Лир», «Дон Кихот» — были сняты на студии «Ленфильм» и стали известны всему миру. Но ещё в начале 1920-х Козинцев снимал сцены для «Похождений Октябрины» на куполе Исаакиевского собора и главным архитектором фильма указал Монферрана, после чего переключил внимание на рабочие окраины Ленинграда — бандитские окрестности Лиговки — в «Чёртовом колесе». А в 1926 году режиссёр выпустил фильм, заложивший основы ленинградской кинематографической школы, в котором город — это действующая сила, «огромность и пустота»1, вобравшая в себя героев гоголевской «Шинели». Почти полвека спустя Козинцев посвятит Гоголю и Петербургу последние годы своей жизни: с 1969 по 1973 год он будет работать над замыслом «Гоголиады» — так и не осуществившейся кинокартины по мотивам «Петербургских повестей».
«Съёмка фильма, которого не было» — так определяют жанр спектакля «Козинцев. Гоголиада» его авторы. Режиссёр-постановщик Никита Кобелев, автор идеи Антон Оконешников и драматург Анастасия Букреева обратились к архивным перепискам Козинцева с друзьями, воспоминаниям его современников, наброскам сценария и режиссёрским зарисовкам будущего фильма. Последнее пятилетие жизни Григория Козинцева, наполненное размышлениями о сути творчества, о Гоголе, о пути художника и его предназначении, об идеале и времени воплотилось на Новой сцене не как биографическая работа, а как спектакль-эссе на тему мучительной ответственности творца перед миром, перед прошлым и будущим.
На сцене же мир по-гоголевски двойнический. Всё действие снимается оператором на камеру и происходит одновременно в сценическом и киноплане. В глубине два больших экрана, поставленные под углом друг к другу, синхронно транслируют разные видео: съёмки со сцены и архивные кадры писем, дневников и фильмов Козинцева. Чёрные обрывки сгоревших книг или киноплёнок плотным слоем покрывают поворотный круг сцены, как бы напоминая, что и Гоголь и Козинцев в своё время предавали труды небытию. Громадный кратер, будто выплавленный из тёмной слюды, нависает над сценой зияющим жерлом — чёрная дыра над головой художника, неотступная и тревожащая, ежесекундно забирает покой и только в конце пути дарит герою немного света и снега. Художник Анастасия Юдина организовала постоянно кружащееся пространство вокруг невидимой оси, исходящей из жерла вулкана: поворотный круг движется, как бобина с киноплёнкой, закручивает всё и всех, словно «дьявольский калейдоскоп», который желал воплотить Козинцев в «Гоголиаде».
Справа и слева от поворотного круга на сцене расставлены небольшие бюро с зеркалами — гримёрные киноактёров, где они обсуждают свои роли, режиссёра и невероятно затянувшийся процесс съёмок. Художник (Иван Жуков) не понимает, кого именно играет: то ли Черткова из «Портрета», то ли Пискарёва из «Невского проспекта», ютящегося на чердаке под дырявым пальто. Акакия Акакиевича (Борис Луконин) внезапно меняют на другого исполнителя из-за одной реплики: «Зачем вы меня обижаете?» Для Козинцева в этой фразе — весь герой, весь Гоголь, весь человек. Но кто сможет исполнить эту роль идеально, режиссёр так и не определился: в фильме могли сыграть и Юри Ярвет, и Евгений Евстигнеев. Всё недостаточно хорошо, нужна правда образа, откровение, поэтому — «Стоп!»
Григорий Козинцев (Игорь Волков) в узнаваемом чёрном берете сидит за письменным столом, оператор даёт на экран крупный план его лица. Внезапно за плечами режиссёра возникают три тёмные фигуры в длинных пальто — чиновники (Виктор Шуралёв, Иван Жуков, Василиса Алексеева) заглядывают в рукописи, вопрошают, торопят. Гоголевские образы чиновников — гротескные, суетливые, преисполненные важности — узнаваемы в любые времена; словно посланники чёрной дыры, они неизменно призваны нависать над головой художника. Время от времени один из экранов, покрытых, как фасады старых петербургских домов, плотным слоем растрескавшейся штукатурки, с неприятным механическим шумом отъезжает вниз и открывает слово из огромных букв: ХУДСОВЕТ. Голос из колонок с неразличимой дикцией и вопросительно-требовательной интонацией говорит что-то Козинцеву, на что тот отвечает уклончиво, но твёрдо: нужно ещё время, съёмки должны продолжаться. Дважды из-за экрана в помощь режиссёру посылают одного Сценариста (Иван Трус) с двумя разными личностями. В первый раз робкий работник партии несмело предлагает Козинцеву ознакомиться с его сценарием, робко прижимает портфель к груди, нервно постукивает по нему пальцами и возмущённо уходит, встретив отказ. Во второй раз Иван Трус появляется на сцене в образе уверенного дельца с блестящим кожаным портфелем: его движения легки и открыты, он ничего не предлагает, а говорит с режиссёром на равных, рассуждает о его жизни и прошлых фильмах, поучает, наставляет, торопит. Делает вывод: «Тяжело работать, вам мешает талант».
Козинцеву Игоря Волкова быстро и легко работать мешает настойчивый поиск идеального кадра, чистой сути сцены, истинного замысла Гоголя. Сидя в режиссёрском кресле, он раз за разом переснимает эпизод ограбления Акакия Акакиевича. Долгая сцена съёмок одного и того же дубля максимально погружает зрителя в реальный кинопроизводственный процесс, смешит, раздражает, выводит из себя. Но настойчивое «Стоп!» раз за разом раздаётся из кресла, запуская новый круг повторений в поиске единственного идеального момента, зафиксированного на плёнку. Тяжело всем: снимают на улице в мороз, ассистенты режиссёра (Любовь Яковлева, Анна Величко) уже трясутся от холода, актёры устали, а снег недостаточно подходит для кадра, хоть заменяй на асбест. Но для Козинцева самое страшное в искусстве — это приблизительность, поэтому снова переснимаем и ждём нужного снега. Пусть все недовольно ропщут, а исполнительница роли Незнакомки (Василиса Алексеева) в голос возмущается происходящим, но преданный оператор режиссёра Андрей Москвин (Максим Яковлев) без вопросов и лишних слов выполняет свою работу, легко перемещаясь по сцене и беря безупречные ракурсы. Угловые экспрессионистские планы, как в «Шинели» 1926 года, крупный фокус на лицах, выхваченных из темноты, портретные кадры Игоря Волкова, читающего размышления Козинцева о профессии, о замысле и о том, зачем всё это: «Чтобы не оскотинились люди, снимаю».
Кроме людей, в «Гоголиаде» есть существа отчасти человеческие: большой Нос из тёмной морщинистой кожи бегает на тоненьких ножках и размахивает руками. Актриса Дарья Клименко в ростовой кукле так и не попадёт в кадр, потому что этот Нос тоже недостаточно идеален для Козинцева, но он вполне по-гоголевски абсурден для раскручивания «дьявольского калейдоскопа» на сцене. Нос бежит на месте по поворотному кругу: мимо проносятся актёры, мебель, софиты, камеры, время… Словно вышел на Невский и попал в его нервный поток. После дикого кружения сцены на ней возникают модели петербургских строений — декорации из спектакля Александринского театра «Ваш Гоголь. Последний монолог» режиссёра В. Фокина и художницы М. Трегубовой 2011 года. Город, Гоголь и Козинцев буквально встретились — настало время смотреть на результат многолетних съёмок «Гоголиады». Вся команда в сборе, свет гаснет, экран заливается белым, после чего покрывается расплывающимися тёмными пятнами: так плавится покрытый эмульсией пластик, хранивший труды последних пяти лет жизни Григория Козинцева, сжёгшего плёнку. «Это было не то, нечестно», — говорит Игорь Волков, падая в центре сцены, под самым жерлом чёрного вулкана, откуда сыплется ослепительно-белый снег, покрывая голову умирающего режиссёра своей идеальной текстурой и цветом.
Жизнь и творчество великого Григория Козинцева сохранились в его фильмах, книгах, дневниках и переписках, изучаемых многими исследователями и авторами биографических трудов. В свою очередь, постановочной команде спектакля «Козинцев. Гоголиада» удалось создать на основе архивной информации самостоятельное произведение-фантазию, лаконичное сценическое эссе, «Гоголиаду», которой не было. Спектакль о бесконечном труде художника и огромной ответственности творца в изнуряющем поиске идеала под зияющей пастью вулкана.
1 Козинцев Г. М. Глубокий экран / Собр. соч. в 5 тт. Т 1. Л., 1982. С. 43.
