Главное в опере – это сюжет!

Полуконцертное исполнение «Птиц» Браунфельса в фойе Детского музыкального театра Н.И. Сац

В своей книге «Сюжет для мистерии» я показывал, как в «Золотом петушке» (1908) Римского-Корсакова комический сюжет впервые сомкнулся с оперой в высшей точке развития её формы – с музыкальной драмой-мистерией. Конец здесь трагический, и потому смех – невесёлый, очень серьёзный. Это чисто русская история, когда импульс Гоголя был подхвачен волной очень высоких духовных поисков символистов. Вагнер, двигаясь в этом направлении, остановился на мистерии под видом бытовой комедии («Нюрнбергские майстерзингеры»), его прямые последователи Хумпердинк и Зигфрид Вагнер эксплуатировали комедийный элемент народной сказки. Мистериальную природу комедии и сатиры тогда только начинали осмыслять, обратившись к религиозно-ритуальным истокам смеха, – Герман Райх в гигантском труде «Мим» (1903) прошагал путь от античности до Шекспира. Но опять же только в российском театре расцвела мистерия смеха (Маяковский – Мейерхольд). Этому поспособствовал особый климат Октябрьской революции 1917 года. В конце 1930-х из таких настроений вышла хорошо знакомая нам концепция смеховой культуры и карнавала Бахтина. Ей-то и удалось громко прозвучать на Западе…

И вот мы вдруг слышим «побочную тему». Оказывается, что в 1910-х немецкий композитор Вальтер Браунфельс трудился (с перерывом на участие в боях Первой мировой) над музыкальной драмой по античной комедии. «Лирико-фантастические сцены» Браунфельса «Птицы» по Аристофану имели огромный успех на премьере в Мюнхене в 1920 году (дирижировал Бруно Вальтер) и были популярной оперой, однако и её, и всё творчество Браунфельса полностью забыли после Второй мировой. Тогда побеждённая Германия агрессивно отрекалась от собственной национальной специфики, всё поствагнеровское, поздне- и неоромантическое, для немцев как бы остаточное, резко стало неактуальным и постепенно сменялось «самым авангардным» авангардом, вовсю злоупотреблявшим дисциплинированной толерантностью немецкой публики.

Я так издалека предваряю рассказ о недавней премьере «Птиц» в Детском музыкальном театре имени Н.И. Сац с целью отметить, что с точки зрения отечественного культурного канона (коль скоро наблюдаются попытки о нём позаботиться) сам по себе выбор и постановка этого сочинения впервые в России – весьма многозначительный жест, открытие пропущенной страницы истории западноевропейского музыкального театра, небезразличной именно для нашей культуры.

Художественный руководитель театра Георгий Исаакян на данный момент поглощён диалогом с доставшейся ему площадкой. Все знают, что основная сцена театра три года находится на реконструкции. Однако здание возводилось в 1970-х тогда уже пожилой, по-юному энергичной и шумной Наталией Сац как целый театральный мир для детей, и внутри него найдётся немало других пространств, где может поместиться целый театр. Название «Re-Конструкция», данное для всей череды постановок театра на время, пока закрыта большая сцена, хочется понимать как бой всякой, так не нужной сегодня деконструкции. Не говоря уже о том, как интересен и значителен предлагаемый репертуар, заразительно действует сама радость от, казалось бы, затяжной нужды неустанно экспериментировать, в буквальном смысле скитаясь из угла в угол.

Постановка «Птиц» – откровенный эксперимент, и лёгкий, и трудный. Сценическое решение не стремится поразить нас концептуальностью и изобретательностью. Представление в фойе – полуспектакль-полуконцерт по ситуации: что-то певцы поют наизусть, что-то на авансцене перед пюпитрами с нотами, а иногда, перемещаясь по пространству, носят ноты с собой. И солисты и хор в костюмах: смесь галантного (время Моцарта) и фантастического, — но хор при этом всё же не действует, а располагается по галерее за оркестром. Это было бы допустимо и для чисто сценической версии, если учесть, что прообраз хора в опере «Птицы» – хор древнегреческой драмы, который и у Аристофана выступает в птичьих костюмах. Декорации – просто видеопроекции на задник: небо и облака, как бы парящий в воздухе замок и всевозможные дивные орнаменты с птицами, цветами и травами – наглядные иллюстрации тех звуковых картин, которые разворачивает перед нами оркестр. А вот освоение музыкального неоромантического текста – задача высшей степени сложности. Для оркестра – громадная масса музыки, для дирижёра – «лес» переплетающихся голосов, непрерывное музыкальное развитие и неослабевающе высокий градус эмоциональности, для певцов – очень много слов на немецком языке при необходимо плотной звукоподаче трудной для исполнения «мелодичной декламации».