Детство, о котором не мечтают

У каждого в детстве было что-то, до чего не получалось дотянуться, но очень хотелось: до коробки конфет на верхней полке, до яблок на высокой ветке, до неба из окна. Юра Гагарин ставил табуретки друг на друга, чтобы достать застрявший под крышей игрушечный самолёт. А потом и вовсе до звёзд добрался. 

Выходит, космос начался с детской мечты. И спектакль «Юра» Анны Коонен в Рязанском театре кукол как раз об этом — о том, откуда такая мечта берётся. Режиссёр рассказывает историю будущего космонавта словами братьев, сестры, матери и отца — очевидцев того самого момента, когда всё только начиналось, когда стремление к небу ещё не оформилось в слово «поехали», но уже пульсировало в каждом порыве.

Коонен, вместе с художником-постановщиком Лилией Жамалетдиновой, строят действие кинематографическим приёмом: фокус внимания движется от общего плана к крупному. Вначале появляется квадратная рамка с круглым стеклом-иллюминатором — это и фоторамка, хранящая память, и иллюминатор ракеты, из которого видна Земля. Её устанавливают перед столом с расставленными на нём маленькими фигурками деревьев и домиков, будто вся жизнь уместилась на ладони, будто кто-то смотрит на мир с высоты и только потом начинает приближаться, вглядываться и вспоминать. А в правом углу сцены уже висит знаменитая фотография Гагарина в оранжевом скафандре. Весь спектакль оказывается медленным движением кадра от этого стола с игрушечным миром к тому снимку, от Земли к человеку, который с неё поднялся. В финале луч света упадёт на фотографию и круг замкнётся. Она висит там, где в русской избе всегда был красный угол. Это неслучайно: в оптике режиссёра космонавт предстаёт тем святым мучеником, чья жизнь становится примером для каждого. Только икона здесь фотографическая, не писанная, и путь к ней лежит не через молитву, а через сложное детство, войну и мечту.

Тот же принцип крупного плана работает и в организации пространства. Сценографически это общий план дома, но стоит присмотреться — и видишь, что каждая его часть живёт отдельной жизнью. Справа женское: швейная машинка мамы, стол, где делает уроки сестра Зоя, — здесь хранится тепло. Слева мужское: столярный станок папы, инструменты, которыми учится работать брат Валя, лыжи в починке — тут мир собирают по частям. Три части маленькой сцены живут каждая своей жизнью, но держатся друг на друге, как держится мир, где мужское и женское, тепло и мастерство существуют в одном дыхании. Над всем этим нависает скелет двухскатной крыши, только каркас, просто балки без защиты. От дождя под такой не спрячешься, но она есть, граница между землёй и небом, которую потом предстоит пересечь. А в центре дом, который с началом войны трансформируется в землянку, и защитная крыша опустится и нависнет вплотную, став давящей тяжестью. На одном из столбов, поддерживающих эту крышу, висит репродуктор — голос сверху, из того пространства, куда Юра всё время смотрит. Этот голос скажет о войне и о полёте.

У Коонен быт становится той средой, где стремление вверх прорастает естественно. В семье Гагариных всё устроено так, что каждый занимает своё место, никто никого не зажимает. Валерий Рыжков играет роль папы, отца-друга и сообщника в ребячьих забавах, взрослого, продлевающего детство. Ирина Фролкина — мать-хранительницу, ту, которая управляет домашним укладом, но не для того, чтобы удержать детей при себе, а чтобы у них была твёрдая опора, дающая силы оттолкнуться. В их доме каждому позволяют быть собой, никто не торопит и не одёргивает, когда Юра забирается на стремянку, сидит на ней и смотрит в небо. В этом нет ничего героического или специального — всё естественно, как дыхание. Стремянка выступает его первой ракетой, и каждый раз, взбираясь на неё, он совершает маленький полёт. А когда эту же строительную лестницу наряжают ёлкой и на самый верх водружают звезду, Юра забирается туда и садится — теперь он сам как та звезда, что зажигается на небе, когда в семье царит покой.

Актёры существуют так, будто детство у них ещё не кончилось, а фантазии героев неотличимы от их собственных: доска становится взлётной полосой, стружки дерева — снегом, скатерть превращается в облачное небо. Им можно пошутить над партнёром, дёрнуть на заднем плане за косу сестру, пока в свету находится Юра, и посмеяться над самим собой, когда случайно роняешь реквизит. Илья Горшков в роли маленького Юры — это мальчишка, вечно лезущий куда-то и задирающий голову вверх. В этом его движении живое любопытство человека, которому интересно, что там, над крышей. Алексей Сушков играет старшего брата Валю, надёжного, чуть насмешливого — с ним можно и лыжи чинить, и от беды спасаться, и на печке валенками перестукиваться. Сестра Зоя в исполнении Алины Сушковой-Калашниковой выходит девочкой серьёзной, погружённой в уроки и домашние дела, но и она не прочь отложить тетради и включиться в общую возню, когда никто не видит. Семён Гизатуллин-Туленцев играет младшего Борю Гагарина: он учится говорить «га-га-га», а получается «ага» — и в этом случайном звуке вдруг проступает вся фамилия, словно язык сам нашёл слово, облетевшее в будущем весь мир.

Маленькие планшетные куклы умещаются в ладони, их не поднимают в небо и не заставляют летать: они живут на столе, на печке, на полу, там же, где и люди, — в общем мире человека и его маленькой копии. Актёр, оживляя куклу, сам продолжается в её маленьких шагах, а кукла передаёт ему свою лёгкость. Граница между ними становится зыбкой, и ребёнок на стремянке уже кажется летящим, хотя ноги ещё не оторвались от земли. Мечта вырастает из реальности так же просто, как движение человека, не знающего запрета тянуться вверх, и тогда стирается грань между игрой и бытом, между куклой и актёром, небом и землёй. Когда смотришь на всё это, начинаешь понимать: Коонен строит не биографию, а мифологию быта, где каждая мелочь имеет вес. Ту же идею, что мелочи быта несут в себе целый мир, Коонен закрепляет в одной из первых сцен, когда вся семья собирается на виниловой пластинке. Деревянные фигурки каждого из Гагариных, вырезанные папой, встают по кругу, вращаясь вместе с пластинкой, как Земля вращается вокруг своей оси, а на ней — вся жизнь, все эти люди, весь этот дом. Круг замыкается, и кажется, что так будет всегда.

Но идиллия длится недолго. В спектакль входит война и делает это так же естественно, как когда-то звучала игра, и занимает в нём место не меньшее, чем детская мечта. Репродуктор, из которого Юра ждал голоса о полётах, начинает говорить о смерти, а небо, бывшее местом желаний, оказывается ещё и местом, откуда приходит угроза.  Семейный круг, где только что царил уют, наполняется ритмичным стуком цепочки беженцев: из рук в руки идут палки с деревянными человечками на конце, и этот стук — шаги людей, проходящих мимо дома Гагариных. Потом ритм меняется, и вот уже слышны костыли — так в деревню входят немцы. А фашист, поселившийся в доме, является пугалом на моноколесе, циркачом с отвратительным лицом на лопате, с болтающимися рукавичками на нитках. В нём есть что-то клоунское, но клоун этот пришёл убивать. Коонен не уходит от жестокости ни насколько: брата Валю немец вешает на его же шарфе, мать успевает снять сына, пока никто не видит, и этот шарф потом будет висеть на гвоздике, напоминая о том, как близко была смерть. 

Если в начале спектакля небо было там, куда Юра смотрел со стремянки, желая достать до звёзд, то к финалу оно оказывается ещё и тем местом, куда он бежал от землянки, от страшного прошлого и от войны, поселившейся в доме.

История Анны Коонен «Юра» рассказывает не о том детстве, к которому хочется вернуться, а о том, из которого хочется вырасти: его никто не хотел бы пережить. Желание подняться в небо рождается не только из семейного тепла, но и из желания вырваться из тесноты, ужаса и вынужденного заточения в землянке. Война становится главным двигателем космического рывка. И в этом, возможно, главное противоречие спектакля: он хочет быть историей о любви и семье, но значительная часть этой любви и этой семьи — война. Это не то, о чём мечтают, а то, что переживают. И переживание здесь оказывается сильнее мечты.