Детские игры

Главный режиссёр Архангельского театра драмы Андрей Тимошенко (он же и сценограф) в спектакле по чеховскому «Вишнёвому саду» намечает идею детскости главных персонажей — Раневской, Гаева, да, впрочем, и всех остальных, за исключением Фирса и Лопахина.  Подчёркивают это первая и последняя сцены, почти идентичные: в тишине на героев сверху сваливаются резиновые мячики, затем каждый персонаж берёт себе по одному и чеканит об пол либо о жестяную конструкцию, напоминающую огромную рамку. Но в завершающей сцене мячи бросают со всей силы, то ли от безысходности, то ли от негодования, и в темноте раздаются гулкие громкие удары, переходящие затем в звуки топоров, рубящих сад.  

Спектакль наполнен звуками и музыкой. Зрители, входя в зал, слышат пение птиц — явно отсылка к чеховским постановкам Станиславского — и разговоры мужиков-крестьян, сидящих на авансцене. Лишь самые патетичные сцены в спектакле играются в тишине — монологи Раневской, Пети Трофимова и др. Водевильные массовые сцены — приезд Раневской, воспоминания о Париже, котильон — проходят под бравурную музыку, загоняющую всех в вихрь неудержимого танца; связанные с ностальгией — под лиричную медленную композицию. Режиссёр будто бы хочет точно указать зрителям необходимое для каждой сцены настроение, поэтому использует все доступные «клавиши». Гудок паровозика, ездящего по железной дороге, предвещает перемены, сам внезапно заводится и наворачивает круг за кругом. Будто на этом поезде и приехала Раневская (Нина Няникова) с Аней (Екатерина Зеленина), Яшей (Николай Варенцов), Шарлоттой Ивановной (Мария Беднарчик). Они стоят в центре круга железной дороги, пока справа толпятся Лопахин (Артём Пребышевский), Варя (Татьяна Сердотецкая), Дуняша (Анастасия Юрченко), Епиходов (Александр Зимин), Симеонов-Пищик (Александр Субботин), в нетерпении радостно говорящие о своём: Дуняша — о предложении Епиходова, Лопахин — о воспоминании из детства, связанном с Раневской. 

Режиссёр не пошёл против театральных канонов, и Раневская в спектакле — настоящая прима. Она гордо вышагивает среди гостей, являя собой полноправную владелицу. Вспоминает свою комнату, водит руками по воздуху, указывает, где что стояло. Яркие платья в стиле заката «Прекрасной эпохи» (художник по костюмам — Ирина Титоренко), густая копна волос — весь облик Раневской завораживает общество поместья. Мужчины непременно крутятся вокруг неё стайкой, пытаясь услужить (подставить стул, наполнить бокал) и восхищаясь. 

Такое положение не мешает Раневской забавляться –– играть, например, в прятки с Гаевым, как только Лопахин начинает подходить к ней с планом спасения поместья. Раневская понимает, о чём будет разговор, и намеренно уходит подальше, обращаясь с монологом к своей детской. Она сожалеет о вещах, но не о людях. Гаев (Дмитрий Беляков) будто нуждается в родительском присмотре, который обеспечивает Фирс (Александр Дубинин). Роль старого лакея исполняется в двух регистрах: комическом и мистически-роковом. Он то, будто нянька, бегает за Гаевым и ругается, что барин не надел плащ, то стоит поодаль, карауля хозяев, то приносит воздушные шары своим «деткам». Кардинально иной Фирс — в сценах-проходах, которые выделены ему в начале первого и второго действия и в финале: старый лакей, высвеченный лучом среди окружающей темноты (художник по свету — Ольга Раввич), медленным шагом пересекает всю длину сцены, будто отмеряя время. Фирс проходит как призрак, бормоча свои последние по пьесе слова: «Жизнь-то прошла, словно и не жил»; кажется, что всё произошедшее — его воспоминание, к которому лакей возвращается, проговаривая свой главный итог. Этот небольшой финальный монолог обретает большую силу и оказывается самым трагическим, хоть и исполняется со смирением и без надрыва. 

Многие реплики повторяются рефреном: то, как эхо, фразы подхватываются иными персонажами, то один герой повторяет свои слова снова и снова, например Раневская о любви к родине. В первый раз, когда она это говорит, Шарлотта Ивановна внезапно подскакивает к Любови Андреевне и проворачивает фокус, так что на руке Раневской появляется маленькая Эйфелева башня. Затем башенки появляются и у всех героев. С ними они кружатся, повторяя: «Видит бог, я люблю родину». 

Несмотря на некоторые шуточные сцены, мало места в спектакле отведено комедии как таковой; появляется ощущение, что порой режиссёр совершенно не считывает юмор и абсурдность пьесы Чехова. Персонажи друг друга стараются слышать и многие реплики вдумчиво переживают. К примеру, Гаев рассуждает, о гипотетическом наследстве, а Варя добавляет: «Если бы Бог помог!» Реплики Чехова выстроены поверх ситуативного поля, что рождает и абсурдность, и определённый комизм, артисты же педалируют драматизм ситуации и не создают лакун для восприятия иного её оттенка. Комедия проявлена, тоже по устоявшейся традиции, через второстепенных «характерных» персонажей: Епиходова, Шарлотту Ивановну, Симеонова-Пищика, Дуняшу, Яшу. Однако их действия в спектакле не всегда срабатывают комически, поэтому для усиления эффекта Епиходову добавлена клоунская подзвучка сапог, а подготовка к свиданию с Дуняшей превращается в отдельный комический номер: он выезжает на самокате, привозя коврик и связку воздушных шаров, раскидывает лепестки роз и, поставив маленькую Эйфелеву башню, начинает ожидать Дуняшу. Вышедший на дальний план оркестр будто тоже ждёт своего часа, и он наступает, когда Дуняша приходит на свидание, а Епиходов затягивает на корявом французском «Je suis malade». Дуняша подпевает на таком же плохом французском, и становится ясно, что эти персонажи находятся в согласии, Дуняша даже будто бы отвечает Епиходову взаимностью (что тоже несколько расходится с пьесой). Появление Яши меняет фокус внимания девушки, да и Епиходов, поугрожав Яше револьвером, сам ретируется, напевая «маляде».

Одним из самых загадочных персонажей в пьесе является Шарлотта Ивановна. Она значительна со своей темой одиночества и будто манифестирует тотальную неизвестность прошлого и будущего. В спектакле же появление Шарлотты затмилось комическим свиданием Епиходова. Шарлотта не наблюдала за ходом свидания, а пришла во время его. Реплики её соединили в один мини-монолог; такой компиляцией режиссёр, пытаясь собрать всё воедино, снова стирает абсурд из пьесы и сокращает время пребывания персонажа на сцене. В спектакле Шарлотта — красивая фокусница-циркачка, меняющая наряды один за другим; её главный фокус — мгновенное переодевание (правда, в финале появляется отнюдь не Шарлотта в обтягивающем комбинезоне, а Лопахин с торгов). Но, чувствуя мистическую природу персонажа, режиссёр придумал для гувернантки такую сцену: пока все носятся с чемоданами, собираясь уезжать, Шарлотта проходит вдоль авансцены, будто прижимая к груди ребёнка в пелёнках. Встав на краю, она затягивает народную песню, завершающуюся словами: «Сколочу тебе гробок из дубовых досок», — и как бы роняет младенца, однако пелёнки распутываются и оказываются пустыми. Эта мистификация согласуется с фигурой самой Шарлотты, которая в спектакле так же бесследно исчезает.

Другой второстепенный персонаж пьесы — вечный студент Петя Трофимов (Иван Братушев) — оказывается очень важным для режиссёра. Неловко появляющийся в начале, Трофимов к финалу первого действия разгорается, будто Чацкий, и разражается пламенным монологом про интеллигенцию. Сценически этот момент выделили основными, даже тривиальными, театральными приёмами: все герои, пришедшие поживиться сахарной ватой, которую Лопахин принёс для Раневской,замирают позади, пока Трофимов на авансцене в луче софита громогласно рассказывает о своих воззрениях. Хотя сам он явно не живёт по своим заветам, его речь воспринимается всеми серьёзно и без толики сарказма в ответных репликах. Аня оказывается загипнотизирована им, и в другой сцене он, будто паук, затягивает её в свои сети: подходит сзади и берёт за плечи, а затем уводит, крепко держа за руку.

Весомо и значительно отвечает Трофимову только Лопахин. Он в спектакле, как и Фирс, будто оберегает нерадивых детишек — Гаева и Раневскую: то приносит сахарную вату, то воздушные шарики, спокойно разъясняя ужас положения, в котором оказалось семейство. Из-за своей детской влюблённости в Раневскую Лопахин пытается угодить ей во всём: подставить вовремя стул, открыть шампанское, принести чемодан ассигнаций. В этих действиях он даже похож на пионера-отличника, всегда готового, даже синий костюм с красным галстуком отсылает к такой ассоциации. И будто ничто не может вывести Ермолая Алексеевича из себя, однако после торгов он становится иным. Явившись после фокуса Шарлотты, он, будто опьянённый, ещё не до конца осознаёт произошедшее. Затем, под нарастающую музыку оркестра, пританцовывая, отбивая ритм ногами, рассказывает свою историю. Остальные в оцепенении стоят позади, наблюдая этот победный неистовый танец. В последних сценах Лопахин строго и без сожалений поторапливает бывших хозяев, стоя посреди сцены. Все носятся с чемоданами вокруг него — нового центра нового мира. 

Последней игрой персонажей становятся прятки: все блуждают в полутьме с закрытыми глазами в попытках кого-то нащупать и рассуждают о будущем. Всё ясно только Лопахину, поэтому он уже не пытается подыгрывать окружающим. Для него игры кончились.    

Среди всей эклектики разновременных костюмов, труднообъяснимой декорации (огромной жестяной изогнутой рамы, находящейся в правой части сцены) и тривиальности некоторых ходов именно финал спектакля даёт пищу для размышлений. Своенравные дети слишком заигрались, они не осознали, что всё поменялось. Это сделать трудно, и нужно приучаться двигаться в темноте, на ощупь, ведь глаза открыть страшно.