Что в имени тебе моём?

2 февраля 2026 года в Театре Эстрады состоялась премьера спектакля «Имя» по пьесе живых легенд французской драматургии — Александра де Ла Пательера и Матьё Делапорта. Впервые поставленное в Париже 16 лет назад, произведение не сходит с театральных подмостков в разных точках мира и теперь вернулось в Москву (ранее в частном театре «Ателье» шёл спектакль режиссёра Дайнюса Казлаускаса), на этот раз — в интерпретации Сергея Кальварского и Натальи Капустиной.

На исходе 2000-х — в начале 2010-х во Франции был весьма популярен жанр интеллектуальной комедии. В культуре этой страны довольно остро чувствовалось влияние Вуди Аллена, известного своими остроумными кинолентами и мастерством писать многословные, насыщенные, но неизменно лёгкие, ироничные диалоги. В 2007 году французский драматург Ясмина Реза пишет пьесу «Бог резни», экранизировать которую было суждено именитому режиссёру Роману Полански. В 2012 году французский режиссёр Софи Лелуш создаёт фильм «Париж — Манхэттен», где Вуди Аллен, чей фильм «Манхэттен» считается одним из лучших в его творчестве, исполняет роль камео. И вот, на самом пике волны интереса к жанру, двое французов создают пьесу «Имя» (2010), которая по-вудиалленовски содержит в себе элементы эксцентрики, психологической драмы и социальной сатиры. Неудивительно, что в 2012 году её экранизировали во Франции; «Имя» в одночасье стало достоянием национальной культуры — и вместе с тем символом новой драмы в эпоху глобализации, поскольку в пьесе затрагивались вопросы, предельно понятные вне локального культурного кода. Этим объясняется, почему вокруг «Имени» сложилась традиция адаптировать текст под местные реалии, в каком бы театре ни планировали постановку. «Независимый театральный проект» и Agence Drama, представившие обновлённую версию на сцене Театра Эстрады, не обошли эту традицию стороной.

По сюжету московской инсценировки, основанной на переводе Александра Питча, Пётр и Елизавета Горошины (Александр Семчев, Александра Ребенок) организовывают семейный вечер, на который приезжает брат Елизаветы Аркадий Тилькин (Андрей Максимов), а также Константин (Эльдар Калимулин), являющийся их общим другом детства. Анна (Софья Аржаных), беременная жена Аркадия, опаздывает на встречу. Пока все дожидаются Анны, Аркадий, персонаж-трикстер, разыгрывает окружающих, будто бы они с женой решили назвать будущего сына Адольфом, и семья приходит в негодование, потому что такое имя носил фюрер. Отвлечённый спор незаметно перетекает в ссору, где вскрываются личные секреты и обиды. Елизавета перестаёт таить в себе злобу на Петра за то, что стала с ним образцовой и, увы, несчастной домохозяйкой; Аркадий больше не умалчивает о сомнениях, будто бы Анна могла забеременеть от другого; Константин наконец-то признаётся в любви матери Елизаветы и Аркадия, с которой тайно встречается уже не первый год. Словом, поворотные события остались теми же, что и в самом произведении; меняются только детали сеттинга. Вместо марокканской кухни, каковая фигурирует в оригинале, Елизавета осваивает нюансы кухни кавказской, готовя для гостей плов и самсу. А вместо романа «Адольф» французского писателя Бенжамена Констана, на которую в оригинале обращает внимание главный герой Винсент, на глаза Аркадию попадается коробка Adidas, в которой чета Горошиных хранит вещи. И он выдумывает легенду, будто бы в день знакомства с Анной был в фирменных кроссовках, что и послужило причиной выбора имени, ведь основателя обувной компании звали Адольф Дасслер.

По общему впечатлению, новое «Имя» вполне можно было бы представить не в театре, а в кино — например, в светской линейке стриминговой платформы START. В рисунке роли Аркадия, исполняемой Андреем Максимовым, улавливаются оттенки игры Константина Богомолова — театрального режиссёра, который в кинематографической ипостаси, нередко исполняя главные роли в собственных же проектах, задал определённую планку современных российских сериалов: немножко томных, гламурно-столичных, с ярко выраженным интеллектуальным флёром и социальной составляющей. На стене висит портрет Достоевского, на телефоне звучит узнаваемый айфоновский рингтон, в разговорах мимоходом упоминается Стравинский, и в той же естественной манере диалог может свернуть в сторону обсуждения, например, того, сколько тюрем в Челябинске. В некоторой степени это ограничивает целевую аудиторию спектакля. Когда герои обмениваются прозвищами при встрече и в беседе проскакивает «Шнитка», едва ли многие уловят здесь тонкое искажение фамилии советского композитора, у которого, к слову, имя тоже было на «А» — Альфред. Но поскольку сюжет и так хорошо известен по французской экранизации, такого рода специфика играет спектаклю только в плюс.

Как назовёшь, так, по народному выражению, и поплывёт. Вероятно, у спектакля будет достаточно долгая жизнь: ансамблевой игры на четверых давно не было видно на сцене, и, судя по обилию смеха в зрительном зале, по жанру интеллектуальной комедии в театральном исполнении уже успели соскучиться.