«Братьям и сёстрам» Льва Додина – 40 лет

9 марта легендарный спектакль Льва Додина «Братья и сёстры» отметил своё сорокалетие 

Абрамовский эпос, ставший ядром эстетики МДТ, давно вписан и в культурный код Петербурга. «Братья и сёстры» повлияли на жизнь не одного поколения зрителей, и сложно начать говорить о нём без обращения к личному опыту. Кто-то вспоминает свои юношеские впечатления, когда весной 85-го впервые пережитый спектакль вдохнул в него надежду на перемены; кто-то, посмотрев «Братьев и сестёр» будучи студентом 80-х, через всю жизнь проносит в себе то сильнейшее впечатление прорыва к правде, о которой в то время почти не мечтали. Этот спектакль старше меня на десяток лет. Впервые я увидела его в 2019 году. В силу множества обстоятельств первое поколение «Братьев и сестёр» я не застала, а потому, к сожалению или счастью, с пекашинской летописью знакома только в воплощении уже молодых артистов труппы, с которыми Лев Додин обновил свой главный спектакль в 2015. Тогда сравнения были неизбежны: самое дружелюбное, что можно было прочитать в прессе десятилетней давности о новых «Братьях и сёстрах», — это «качественный, комфортный мейнстрим», стилизованный ремейк того великого, святого. Но даже если и допустить возможность таких эпитетов к только что рождённому спектаклю, то сегодня, спустя десять лет, «Братья и сёстры» ощущаются ошеломляющей громадой, подлинной жизнью на сцене. По-настоящему великим спектаклем. Прожив один день вместе с артистами МДТ (спектакль длится 6 часов с тремя антрактами), пройдя вместе с ними дорогами пекашинцев, и сам становишься богаче на целую жизнь. «Братья и сёстры» — одно из самых важных театральных впечатлений в жизнях бессчётного числа петербуржцев. О спектакле написаны тома глубоких, прекрасных текстов, я лишь попробую вписать несколько слов о том, как воспринимается эта «коммунистическая антиутопия» сегодня.

В день своего сорокалетия постановка смотрелась ещё более… живой! И чудовищно актуальной. Глобально внутри спектакля ничего не поменялось, лишь где-то подправлен темп, в отдельные моменты добавлены небольшие штрихи в образы героев, с новой силой заблестели ювелирные акценты в массовых сценах. Например, в сцене полевых работ, когда изголодавшиеся по нежности и любви жёнки сначала поддразнивают друг друга, а потом сваливаются в кучу-малу на деревянный сруб, нет и намёка на пошлость, который отмечали ранее. Есть только состарившиеся девочки, уставшие от голода и одиночества и пытающиеся поддержать друг друга: в центре их коллективного сестринского тела молится за всех Марфа (Татьяна Рассказова) и тихо плачет Варвара (Елизавета Боярская).

Великие хрестоматийные мизансцены сжались, чуть убыстрились и от этого только приобрели жизненной правды. Сцена, в которой Михаил Пряслин (Евгений Санников) раздаёт подарки своей семье (отрезы ткани для новых одёжек для младших братьев и сестры Лизы, ботиночки), а после переходит к главному — свежему хлебу, всегда была наполнена медленными жестами и долгими паузами между каждым словом, которые неизменно вытягивали из зрителя слёзы. Сейчас из сцены ушла музейная неповоротливость, и, глядя на живую, светящуюся счастьем Лизку (Дарья Румянцева), которая из рук Миши по цепочке проворно передаёт драгоценные ломти хлеба младшим братьям и матери, сам будто чувствуешь его мягкость и аромат.

Значительными для атмосферы спектакля стали нюансы в игре Ирины Тычининой. Так, когда в первом акте её Анфиса, председательница колхоза «Новая жизнь», произносит значительное «Заживёёёём!..», эхом отскакивающее от стен зрительного зала, в нём больше не слышится воодушевления и надежды на лучшую, сытую жизнь после войны. Этот возглас теперь сшит из мрачного скепсиса, обречённости и самого чёрного отчаяния. Прошло полвека, но пекашинцы так и не зажили…

Большие изменения заметны в игре молодых артистов: изумляет то, насколько полно они вжились в своих героев, насколько глубоко актёры пустили в них свои корни (или, наоборот, герои Абрамова пустили корни в души актёров), и в целом степень подробности рождаемых на сцене характеров и судеб. Речь персонажей с характерным северным говором сейчас не просто освоена молодыми актёрами, но и присвоена. Музыка полнозвучных нередуцированных гласных «о», «у» и шипение свистящих фонем после целого дня в МДТ врезается в сознание так, что сам ещё некоторое время «думаешь» архангельским говором. Когда новая версия спектакля только вышла, критики писали, что «экзотический» говор артистам служит, скорее, «интересными красками, эффектными подробностями». Сегодня же их речь стала знаком подлинности.

Михаил Пряслин в исполнении Евгения Санникова кажется поначалу грузным взрослым, хотя на момент начала действия герою нет и 18 лет, — ему будто не хватает детской лёгкости и игривости. Но уже в середине спектакля, когда на Мишку вдруг перекладывают часть обязанностей по управлению деревней, Санников так легко и точно показывает напуганного и растерянного мальчика, будто он всё время был здесь, на сцене, просто прятался. Не будет сомнений, что этот мальчишка искренне верит в то, что должен написать донос на соседа; но не будет сомнений и в искренности его глубокого раскаяния — драматический перелом в душе героя сыгран исключительно точно.

Неизменно прекрасна Варвара в исполнении Елизаветы Боярской. Её героиня по-прежнему яркая, неукротимо бойкая и витальная. И хотя война смертельно вымотала Варку (впрочем, так же, как и других женщин колхоза), внешне она всё так же юна. В сцене празднования окончания посевной в первом акте Варвара танцем и песнями насилу заставляет женщин прекратить лить слёзы — Варка поёт будто вопреки горю, раздаёт себя сёстрам и братьям до конца, до последней капли. Вдовий плач и лихие частушки организуют надрывный, вихревой ритм праздничной сцены, которая разрешается в финале акта отчаянным жестом. Анфиса, выйдя на авансцену после общего танца, так машет платком, будто пытается выбить из воздуха и из себя всю скопившуюся боль, и страх, и смерть, и голод. Свет затухает, сцена погружается во мрак, а белый платок всё мелькает и мелькает…

Поражающие изменения происходят с Варварой в четвёртом акте. Уже после того, как её осудили и выгнали из деревни за непозволительную с точки зрения колхозной морали любовь к молодому Мишке Пряслину, уже после ссоры с Анфисой и замужества с нелюбимым мужчиной, на сцене появляется лишь тусклый отголосок Варухи. Теперь это не гордая и разбитная девушка в нежно-розовом платье, а увядшая и выжженная изнутри женщина, согбенная и неповоротливая, растрёпанная, одетая в пепел. Когда спустя годы Анфиса приходит к ней за помощью и дружеским участием и как бы между прочим роняет новости о Мишке, Варвара смотрит на старую подругу таким обречённым душераздирающим взглядом, что от её невысказанного вслух горя буквально темнеет в глазах. Анфиса в ответ — плачет, просит прощения и, наконец, понимает: «Сами друг друга поедом едим, жить не даём».

Распри в деревне не редкость. Женщины обижаются на единственного вернувшегося с фронта Илью (Ярослав Дяченко) за то, что их мужья и сыновья не вернулись; борются друг с другом за хлеб и страдают от государственных поборов. Если эмоциональным стержнем первой части спектакля можно назвать усталость (от войны, от голода, от отсутствия любви) и утрату (надежды, веры, нежности), то в сердцевине второй части стоит трагичное несовпадение внешнего образа советской жизни и реальности, которое укрупняет все бытовые столкновения и столкновения разных характеров. Хотя все пекашинцы объединены тяжёлой судьбой и историей, многие из них разделены по жизненным и этическим принципам. Так противопоставляются друг другу заклятые друзья Миша Пряслин и Егорша (Никита Сидоров). В разные годы Егорша представал на сцене то обаятельным героем советского кино, то обычным озлобленным и озабоченным подростком, и всегда — «перекати-полем», бессовестным гулякой, не в пример другим молодым людям. Несколько лет назад Никита Сидоров Егоршу не играл, а, скорее, наигрывал — герой получался довольно плоским, декоративным деревенским дурачком. И каким невероятно живым, объёмным и неоднозначным стал Егорша сейчас! Юношеская беспечность, ветреность, отвязность сочетаются в нём с проницательностью и хитроумностью, волей к жизни и свободолюбием. Через весь спектакль рефреном тянется частушка «когда кончится война, поедим досыта». И в одной из сцен сразу после этого двустишия на сцену выходит целеустремлённый Егорша с фонтанирующей харизмой, горящими глазами и беспечной улыбкой. Становится очевидным, что война закончилась только для него. Конечно, в нём остались и хвастливость, и циничность, и безжалостность к окружающим. Но когда он горячо отчитывает Михаила за то, что тот упрямо держится за свою землю и боится пойти против заведённого уклада жизни, невольно задаёшься вопросом: а сегодня Егорша всё ещё отрицательный персонаж? В тетралогии Абрамова судьба героя страшная и совсем несчастливая, но в рамках играемого спектакля Егорша Никиты Сидорова привносит в атмосферу холодной безысходности крупицу надежды на лучшую жизнь. Или, скорее, надежду на надежду, каплю воды в пустыне.

Спектакль Льва Додина от начала своей жизни в качестве студенческой постановки в конце 1970-х застал и период застоя, и эпоху перестройки и гласности, и шоковую турбулентность девяностых, и стабильные нулевые, и консервативный поворот 2010-х — «Братья и сёстры» находили болевые точки общества в любое историческое время. И за столь долгий срок жизни душа спектакля не одеревенела. Сегодняшний контекст эпохи разлома и изоляции наполняет атмосферу постановки новыми безжалостными смыслами. Так получилось, что каждый раз, когда я ходила смотреть «Братья и сёстры» в разные годы, это всегда был либо апрель, либо май. Премьера спектакля состоялась в первый месяц весны 85-го, и таким же весенним чувством обновления жизни он был наполнен большую часть своей жизни. Я точно помню, как ещё пять лет назад выходила с «Братьев и сестёр» на весеннюю улицу Рубинштейна с твёрдой уверенностью, что время не стоит на месте и жизнь наших братьев-колхозников ещё станет лучше и легче, главное — только следовать завещанию Лизки из финальной сцены: человеком оставаться и жить по совести. Но в юбилейный день со дня премьеры, как и в последние несколько лет, весна из спектакля ушла. Не хочется больше подхватывать «Заживём!», потому что чувствуешь, что был шанс зажить, да потрачен зазря. Трагизм спектакля не даёт сделать вдох, и сил потерпеть, как упрашивает Анфиса своих колхозников, больше нет. Остался только беззвучный вопль Мишки Пряслина в пустоту, в глухую вечность.