Божеский разговор

Шифоньер из светлого ореха. Серый и плоский, похожий на НЛО, репродуктор. Гирлянда из ярких, аппетитных открыток на Новый год, 1 Сентября и 8 Марта: улыбчивый снеговик и его друзья — лесные зверушки; школьники и школьницы с алыми галстуками; рассыпающийся под собственной тяжестью букет цветов в хрупкой, хрустальной вазе. Посреди комнаты — деревянные стулья для зрителей: венские, квадратные, с плоской спинкой и изящно выгнутые — разные. 

Пожилая публика растроганно ахает при виде знакомых вещей; те, кто помладше, узнают атрибуты советского кино, смутно связывая с ними прошедшую эпоху; студенты и школьники чувствуют, что попали в музей или в гости к бабушке. Ещё несколько минут оживлённого гула — и «на сцену» выходят действующие лица спектакля, старшее поколение артистов РАМТа: Владимир Василенко, Татьяна Шатилова, Лариса Гребенщикова, Ольга Гришова, Андрей Бажин и Юрий Григорьев. Не актёры в роли, не персонажи пьесы — люди сами по себе.

После вербатима Дмитрия Крестьянкина «Деревня и я», выпущенного в 2021 году, РАМТ снова обращается к документальному жанру. В спектакле Крестьянкина голосами актёров говорили дети из глухих сёл и деревень — в спектакле Брусникиной пожилые артисты говорят сами за себя. И это удивительно — открывать их судьбы через тёплые, доверительные, подчас горькие воспоминания юности. 

Артисты начинают раскручивать клубок минувшего. Одна страна-Атлантида, одно детство, один культурный код, и мороженое в Киеве стоит столько же, сколько в Алма-Ате, и кружевная салфетка на комоде вышита знакомым узором, и весёлые игры во дворе — прятки, классики, мячик — у всех одни и те же. Будто боясь забыть, оборвать ниточку, артисты наперебой вспоминают своё детство: тяжёлые ботинки на маленькую ножку, первое пальтишко, конфеты в круглых набалдашниках кровати… Полное ощущение того, что попал в гости к одному из героев — на горячий чай и домашний пирог с яблоками, и абажур светится так приветливо, и все улыбаются со слезами на глазах. Из репродуктора доносится голос Гребенщиковой из радиоспектакля «Рудин» — и Лариса Ивановна вместе со всеми прислушивается к свежей, бесконечно далёкой мелодии юности.

Но это не ретроспектива. То, с каким молодым, истинно юношеским азартом действуют пожилые артисты, сделает честь любому выпускнику театрального вуза. Они не держатся за жизнь, а живут, не вздыхают, а дышат полной грудью — отнюдь не в упрёк и не в назидание молодому поколению, но вместе с ним. Великая, неисследимая магия театра — вечная молодость. В этом его секрет.

Погрузив старшего зрителя в сладостные, дорогие сердцу воспоминания, герои спектакля приглашают нас в пространство Маленькой сцены. Оно заставлено таинственными предметами, которые кто-то бережно окутал холстяной тканью — как в заброшенной, пропитанной пылью и солнечным светом усадьбе. Здесь начинается вторая часть спектакля, которую хочется назвать «Портреты». 

Вот сидит на стуле Лариса Ивановна Гребенщикова. Мы знаем её по спектаклям «Душа моя Павел», «Леопольдштадт», «Цветы для Элджернона», мы привыкли видеть её в театральном костюме и гриме — и тут слушаем рассказ о её детстве. Никто не знал, что Лариса Ивановна выросла в интернате. Что в театр она попала через школьную самодеятельность. Что старый бабушкин дом, куда она девочкой приезжала на каникулы, стёрт с лица земли. В этот момент звучит отрывок из спектакля «Вишнёвый сад», где Лариса Ивановна играла Раневскую: у обеих вместе с домом отняли детство. Какой тонкий, глубокий аккомпанемент прошлому. 

Вслед за Гребенщиковой выступают остальные герои спектакля. Каждому из них есть что рассказать. Алексей Блохин вырос на Рождественском бульваре; отец учил его играть в хоккей, а мама и бабушка — вязать на спицах и вышивать гладью. Владимир Василенко любил утреннюю зарядку и тяжёлые гудки киевских заводов, по которым вставала вся семья (пять часов — папа, шесть — мама, семь — братья и сёстры). Андрей Бажин впервые испытал чувство потери, когда огромную дворовую свалку упразднили в одну ночь и играть стало негде. Зато алма-атинскую пыль — мягкую, горячую, плотную — Андрей Юрьевич запомнил на всю жизнь. Юрий Григорьев, сын лётчика Г. А. Григорьева, вспоминает квартиру в Риге, где при входе висело огромное квадратное зеркало — такое же квадратное, как сама квартира, если смотреть сверху. Каждый раз, возвращаясь домой, он смотрел в него и замечал, что чуть-чуть повзрослел. Татьяна Шатилова вспоминает первомайские демонстрации: как было весело! Сорокин зачитывает крупно исписанный лист: это история о дедушке — добром великане, который прошёл три войны и очень любил землю, цветы, сад; на бесплодном песке Финского залива он чудом вырастил жасмин. Ольга Гришова делится радостью от встречи с детством: недавно она приезжала в родной город и заходила во Дворец культуры машиностроителей, где давным-давно танцевала в ансамбле «Уралочка». Театральный зал (настоящий, с бельэтажем и директорской ложей) давно стал супермаркетом, но люстра — громадная, настоящая, из хрусталя — так и висит над отделом заморозки.

Серию воспоминаний завершает Татьяна Курьянова. Строгая, подтянутая, она выходит и читает текст об отце — неприступном и строгом коммунисте. Мрачные реалии пятидесятых становятся частью живой судьбы, — это биография человека, стоящего перед нами. Выслушав от других артистов массу интересных, тёплых подробностей, мы остаёмся под горьким впечатлением отсутствия детства. Жизнь — одна. И никому не дозволено её пережить. 

Третий «акт» — профессиональный парад-алле, напоминающий «Истории» Егора Перегудова в Маяковке. Каждый артист исполняет отрывок из роли, которую играл когда-то или только мечтал сыграть. Мудрая, спокойная Феклуша Ольги Гришовой. Гомерически смешной Хлестаков Андрея Бажина. Уставшая Жанна д’Арк Ларисы Гребенщиковой. Беззащитная миссис Бентли Татьяны Курьяновой. Добрый и сострадательный Мириэль Юрия Григорьева. Озорной, циничный сирота Момо Алексея Блохина. Великолепный герцог Веронский Андрея Сорокина. Трогательная и лукавая Бабушка Татьяны Шатиловой. 

И «Первая треть» Павла Когана в исполнении Владимира Василенко:

Мы были всякими, любыми,
Не очень умными подчас,
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучась, горячась.
Мы были всякими, но, мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.

Медленно, будто боясь спугнуть прошлое, герои уходят со сцены. Они продлили свои воспоминания во времени и пространстве — значит, победили смерть.