Анна, которой не было: фрагменты вместо судьбы
Рецензия на спектакль Анны Закусовой «Анна» в Омском академическом театре драмы
Режиссёр Анна Закусова предпринимает попытку радикально осовременить роман Льва Толстого, перенося действие из дворянских домов и усадеб в условное пространство закрытого ночного клуба. Под ремиксы и электронные аранжировки Кирилла Таушкина здесь происходят любовные встречи, расставания и смерти. В созданном сценическом рисунке все персонажи уравнены: стёрты исторические рамки, исключён «крестьянский вопрос», нивелирована разница между сословиями. Остаётся лишь светское, вечно скучающее общество, погружённое в гедонизм.
Художник Юлия Ветрова и художник по свету Никита Черноусов делят сценическое пространство на функциональные зоны. Спальня в духе итальянского палаццо, временами закрытая занавесом, соседствует с «чёрным кабинетом», который легко превращается в бальный зал, столовую с бесконечным столом или гостиную.
В спектакле сталкиваются два способа сценического существования. Первый — символически-условный: минималистичная сценография, костюмы в чёрно-бело-красных оттенках и хореография. Второй — привычный для драматического театра: герои говорят и движутся в бытовой манере, вступая в диалоги. Следить за сюжетом порой непросто, тем более что сцены даны непоследовательно. Попытка уместить ключевые вехи романа в ограниченный хронометраж приводит к драматургической сбивчивости: сюжетные линии обрывочны, а важные повороты остаются «за кадром». Одна метафора слишком быстро сменяет другую, не давая истории укорениться в сознании зрителя.
Анна (Юлия Пошелюжная) предстаёт яркой, эффектной героиней. Сцена пробуждения в постели со стареющим нелюбимым мужем — Алексеем Карениным, который не откликается на зов жены, — задает тон её одиночеству. Пересказ сна с «мужичком» и последующее признание в любви к «музыке, ясности, простоте» обнажают сущность героини: она — птичка в золотой клетке, вынужденная жить по чужим правилам. Это, пожалуй, первая и последняя сцена, где Каренина становится по-человечески близка зрителю.
Встреча Анны и Вронского лишена судьбоносности, это лишь очередной эпизод в череде клубных вечеринок. Алексей Вронский (Тимур Муллин) — фигура мужественная, атлетичная, часто с обнажённым торсом. Режиссёр полностью переводит его в режим «без звука»: за весь спектакль герой не произносит ни единой реплики. Он «рассказывает» о скачках, любви и выборе исключительно через брейк-данс, кувырки, прыжки со скакалкой и подиумную походку. Возникает ощущение, что режиссёр решила устроить экзамен по сценическому движению. Сначала Вронский покоряет робкую Кити, затем — пылкую Анну. Их с Карениной страсть лишена диалога; это взаимное влечение прекрасных тел под искусственным снегопадом. Даже трагическая гибель Фру-Фру становится блистательным акробатическим номером, но не эмоциональной катастрофой. Анна говорит, страдает, требует ответа, но получает безмолвную, физически совершенную пустоту.
На контрасте с этой «глянцевой» механикой разворачивается трепетная история Левина (Максим Савенко) и Кити (Мария Макушева). Их первая встреча происходит во время именин возлюбленной, где воздушные шарики соседствуют с безвкусными букетами и гостями-«тусовщиками». На этом фоне особенно тонко звучит внутренняя растерянность Левина. Максим Савенко играет с глубоким психологизмом: его герой сдержан, робок, но обладает ярко выраженным нравственным стержнем. История этой пары оказывается самой цельной и трогательной в спектакле: любовь, наполненная надеждой, противопоставлена всепоглощающей страсти Анны и Вронского.
Алексей Каренин (Владислав Пузырников) — фигура трагически статичная. Он так привязан к своим понятиям о семейных нормах, что не способен понять случившееся, но готов принять абсурдный любовный треугольник: Анна выходит в белом платье, обнимая то мужа, то Вронского. Однако в дальнейшем Каренин утрачивает идентичность: в момент отчаяния он надевает белое платье жены, словно теряя гендерную принадлежность. Только персонаж настойчивой графини Лидии Ивановны (Ирина Герасимова) помогает ему «вспомнить» о себе. Этот визуальный символ — один из немногих, действительно работающих на глубину смысла в спектакле.
Во втором акте режиссёрские метафоры становятся навязчиво буквальными. Игра со стульями как борьба за место в обществе, белые букеты, превращающиеся в погребальные атрибуты, механическое повторение утреннего ритуала с новым партнёром — всё это понятно, но лишено тонкости. Отдельно стоит отметить «стендап» Долли (Ольга Беликова). Её монолог о буднях многодетной матери и изменах мужа (Стива — Александр Соловьёв), наполненный горьким юмором, считывается зрителем гораздо лучше сложных пластических этюдов — это универсальная, узнаваемая история.
Финал подчёркивает тупиковость состояния героев монотонными повторами движений под гнетущую музыку. Анна всё больше отдаляется от общества: её слова никого не трогают, стены из стульев отгораживают ото всех, прожекторы бьют ей в глаза, обнажая одиночество. Кровать становится погребальным ложем любви, а самоубийство героини решено как яркая вспышка в пустоте.
Постановка выглядит скорее как череда ярких, красочных открыток-сцен, как набор иллюстраций к роману Толстого разной степени «выпуклости». Несмотря на эффектные сольные партии главных героев, эта красота так и не сложилась в психологически достоверную историю.
