А закаляется ли сталь?

В 2024 году в ноябрьском номере журнала «Урал» вышла аналитическая статья Павла Руднева, посвящённая разбору пьесы «Сталевары» драматурга Геннадия Бокарева. Под стать самому жанру производственной драмы Руднев рассматривает её с эпическим размахом: в движении от эпохи к эпохе, от одного миропонимания к другому он выходит далеко за рамки анализа перехода от «оттепельной мелодрамы» к «предперестроечной пьесе». 

«На сцену попадало то, что было когда-то предметом восторга футуристов, конструктивистов, — культ машины, скорости, надчеловеческой силы. Только теперь эта эстетика работает не в плюс, а, скорее, как то, что критикуется», — в частности, замечает автор.

Удивительно, что за год до этого, в рамках работы театральной лаборатории в арт-кластере «Таврида», частный Театр Труда выпустил спектакль именно на основе бокаревских «Сталеваров» — произведения, которое было написано в 1972 году и ознаменовало начало нового периода во МХАТе, после того как Олег Ефремов перешёл туда из «Современника». Спектакль Театра Труда не рассматривается в статье Руднева, но, как ни странно, предельно точно иллюстрирует цитату, приведённую выше. И попадание постановки в общую тенденцию, которую констатирует театровед, обретает от этого ещё бо́льшую ценность.

Театр Труда существует уже 10 лет и работает в узкоспециализированном направлении индустриальной драматургии в партнёрстве с такими крупными металлургическими корпорациями, как «Северсталь», «Норникель», «Русская сталь». Бывший резидент Боярских палат при СТД РФ с недавних пор обрёл собственную площадку неподалёку от станции метро «Марьина Роща», в подвале продуктового магазина. Несмотря на такое необычное расположение, пространство театра оформлено со вкусом: первым делом попадаешь в гардероб, где вместо номерков висят болты; под них же стилизованы стопоры возле дверей в зрительный зал. В холле напротив уютного дивана разложен ковёр, который служит советской деталью в современном интерьере, а к стене прислонена лопата, инкрустированная стразами. Здесь же действует галерея и проводятся творческие мастерские. В целом театр позиционирует себя как место, где царит беззаботная, дружелюбная атмосфера, несмотря на то что спектакли, среди которых «Большая руда», «Нефтяной бум улыбается всем», «The Oil» и «Кара Алтын», преимущественно посвящены суровому труду.

В описании «Сталеваров» упоминаются «видеоинсталляции», «электронная музыка» и «сторителлинг» как основные составляющие постановки, и всё же это перечисление не даёт реального представления о том, что предстоит увидеть зрителю. Точнее всего было бы назвать спектакль театрализованной читкой с элементами медиаторского тура, где артисты выступают проводниками в мир той части советской драматургии, смыслы которой с высокой долей вероятности могут быть неясны вне исторического контекста. Стремясь восполнить недостающие знания, ещё в 1970-е создатели мхатовского спектакля плотно общались со служащими завода «Серп и Молот»; современному зрителю и вовсе нелегко разобраться в перипетиях производственной драмы. Отчасти в пьесе прослеживается автобиографический пласт, поскольку драматург Геннадий Бокарев до 1968 года работал травильщиком на Верх-Исетском заводе (ВИЗ), а затем лаборантом, техником, инженером на стратегически важном Уральском заводе тяжёлого машиностроения (Уралмаш). По сюжету, на ответственное предприятие приходит сталевар Виктор Лагутин (Константин Кудинский). Принципиальный работник замечает, что бригадир готов сдавать некачественную сталь, и срывает план завода по выпуску готовой продукции, нарушая устоявшуюся иерархию и навлекая на себя гнев рабочих. Среди них — Пётр Хромов (Фёдор Медведев), первый подручный бригадира Сартакова по должности и душа компании по жизни. Остальные роли взяли на себя Иван Оранский и Софья Денисова.

Постановку можно условно разделить на три части. В первой происходит читка пьесы в сопровождении видеоарта. На проекции коллажным методом чередуются фотографии, где запечатлена работа металлургов, с орнаментальными полотнами, вызывающими ассоциации с символикой цвета и геометричностью в искусстве эпохи авангарда. К слову, когда артисты приходят на сцену, их жесты напоминают резкие, широкие движения советских людей, устремлённых вперёд, какими их изображал на своих полотнах Александр Дейнека. Читка завершается на середине, и начинается вторая часть — диалог с залом, в ходе которого актёры делятся собственными впечатлениями от прочитанного и узнают мнение зрителей. В третьей части происходит возвращение к сюжету, но уже в формате этюдного разыгрывания материала на авансцене.

Наибольший интерес представляют собой первая и вторая части композиции, поскольку в первой даётся возможность услышать внушительный фрагмент пьесы в оригинале, а во второй — восполнить лакуны в понимании услышанного текста и узнать интересные факты. Почему, например, пивная палатка у завода, которую Лагутин снёс бульдозером, — значимый символ для драматургии 1970-х? Потому что для предперестроечного времени противопоставление социалистического и капиталистического начал в обществе имело острую актуальность, и к тому же именно в 1972 году в СССР началась антиалкогольная кампания, которую ознаменовал выход Постановления № 361 «О мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма». Не менее любопытный момент: кто играл Петра Хромова в постановке МХАТа? В исполнении Фёдора Медведева кажется, что этот рисунок роли, ироничный и назидательно-патетичный одновременно, мог бы подойти самому Олегу Ефремову, но выясняется, что роль была отдана Евгению Евстигнееву. В прямой беседе со зрителем затрагивается и морально-нравственный аспект пьесы: прав ли Лагутин, герой ли он, и, будь мы на его месте, повели бы себя так же? А будь мы на месте Хромова, пригласили бы незнакомца, с которым провели около двух часов, ночевать у себя дома, или это черта, присущая исключительно советскому послевоенному поколению? Вступил бы кто-нибудь из нас в драку, будь в этой драке все против одного? Иван Оранский в этой связи иронично вспоминает, что вступил в драку лишь однажды, когда в школе кто-то сорвал с его рюкзака аниме-брелок. Меняются эпохи, меняются нравы и приоритеты, и спектакль служит своеобразным зеркалом этих трансформаций, приглашая к разговору в непринуждённой, практически повседневной интонации, чему вполне способствует расположение театра в спальном районе.

Бокаревская сталь больше не закаляется: об этой пьесе когда-то знали многие, а сегодня едва ли слышали даже те, кто интересуется историей драмы. С ней по-прежнему можно ознакомиться — может быть, без того эмоционального подключения, с которым за сюжетом следили зрители десятилетия назад, но с образовательной целью и… возможностью «закалить характер»: слушать такую пьесу, наверное, в наше время уже способен не каждый.