Цветаева, Хрущёва, Сигалова: идеальный синтез в «Новой опере»
О спектакле Настасьи Хрущёвой и Аллы Сигаловой «Двое» в театре «Новая опера» им. Е. В. Колобова. Спектакль был заказан театром к Крещенскому фестивалю.
XX век стал для театра временем великого демонтажа: именно тогда каноны психологического реализма были вытеснены поиском чистого смысла и формы. Когда-то это казалось дерзким вызовом общественному вкусу, но сегодня превратилось в базовый алфавит, с помощью которого стремится изъясняться современная сцена. Примером такого удачного неоавангардного эксперимента оказался спектакль «Двое», поставленный Аллой Сигаловой на музыку Настасьи Хрущёвой в театре «Новая опера».
Жанр спектакля определён как «любовная история с пением и музыкой». В основе лежит автобиографическая «Поэма конца» Марины Цветаевой, где воспроизводится ситуация последней встречи влюблённых, их последней прогулки и расставания. Для Цветаевой и для создателей спектакля локальная трагедия — расставание двух людей — приобретает космический масштаб: это, цитируя композитора, «конец света», «ожидание меланхолии, которая уничтожит планету, пребывание в Апокалипсисе».
Настасья Хрущёва является одним из самых интересных современных композиторов и музыковедов. Она не впервые сотрудничает с театром «Новая опера»: «Кармен в моей голове» Татьяны Багановой также поставлен на её музыку. Материал к новому спектаклю она создавала специально для режиссёра и хореографа Аллы Сигаловой (помимо нового сочинения, использовалась музыка, написанная ею для постановки Андрея Могучего «Что делать» в БДТ им. Г. А. Товстоногова).
Действие спектакля разворачивается в двух плоскостях (художник — Филипп Шейн). Слева на сцене расположилась декорация в виде среза внутренней части дома, напоминающего обсерваторию, с арочной крышей и большим количеством окон. Внутри дома стоят кровать и шкаф: создаётся ощущение, что мы становимся свидетелями чего-то интимного, личного. Комната в доме и его окна выглядят обшарпанными, грязными и тусклыми, ибо люди, что когда-то жили здесь и любили друг друга, больше не в силах заботиться ни о доме, ни друг о друге. Идеально дополняет этот образ свет, льющийся из окон и словно подчёркивающий оранжево-коричневыми оттенками обветшалость чувств героев (художник по свету — Константин Бинкин).
Справа от дома находятся инструментальный ансамбль и хор, который во время действия будет передвигаться по сцене. Инструментов всего четыре: фортепиано (партию которого исполняла сама композитор), скрипка (Роман Викулов), виолончель (Никита Баранов) и флейта (Николай Донской). Словно в классическом фортепианном квинтете, одну из скрипок — а инструмент этот в музыкальной драматургии символизирует искренние чувства души — заменили на флейту, холодный тембр которой, в свою очередь, обозначает мысли. В слаженном ансамбле убрали важную деталь и заменили на что-то неординарное: нарушены классические гармония и ход вещей, а вместо певучих чувств души пришёл свистящий гул в голове.
Сама партитура по своему звучанию минималистична и лаконична: фортепиано даёт гармонию весьма простыми, но очень экспрессивными аккордами, которые, по сути, несут аффективную функцию, а остальные инструменты подхватывают её, затем либо развивают тему в полифонию, либо начинают единовременно создавать атонально-алеоторические подголоски. В подобном устройстве музыкальной ткани также заключена драматургия поэтического первоисточника: лаконичный конфликт превращается в очень эмоциональную и сложносплетённую гамму чувств и мыслей.
Большой хор, расположившийся рядом с инструментальным ансамблем, ритмично сольфеджирует — поёт названия нот — или иногда вторит тексту, чаще всего a capella. Хоровая полифония во многом гораздо сложнее и выпуклее музыки инструментальной, а рисунок сценического движения хористов — безликая толпа людей, хоровод, «змейка» — создаёт ощущение меняющейся материи. Всё это делает хор полноправным третьим героем спектакля. Это сам космос — его мысли и движение на фоне трагедии двух людей.
Сами они, видимо, были разные, и именно поэтому им пришлось расстаться. В своём переживании герои изъясняются на разных языках: он говорит, а она — танцует. Он не находит себе места, мучается, бросается от одной части сцены к другой, судорожно разбирает её вещи, читает найденные в них страницы — сам текст поэмы, — читает надрывно, но мелодично, с сильным акцентированием согласных, тоже, таким образом, становясь частью музыкальной партитуры. Михаил Тройник прекрасно передаёт в своей речи все оттенки чувств персонажа. Она, в свою очередь, говорит об эмоциях через танец боли и печали: движения широкие, плавность и нежность в них борется с резкостью и механичностью. Она словно бьётся и изгибается в судорогах, а её красное полуоткрытое платье говорит о том, что она до сих пор пылает страстью к нему (художник по костюмам — Тамара Эшба). Пластичная Анастасия Голошубова смогла не только выразить всю тоску и горе, но и «сыграть» платье, словно заострив на нём внимание своими движениями.
Каждая сцена всё больше и больше повышает градус экспрессии, и в финале, когда хор и ансамбль наконец звучат вместе (всё это время звучал либо хор, либо ансамбль), нас ждёт неожиданная оптимистичная развязка, отличная от поэмы: герои обнимаются и падают на пол, поняв, что не могут жить друг без друга.
Здесь важны не столько история и сюжет поэмы, сколько эмоции персонажей и самих создателей от текста и их интерпретация через сцену. Настасье Хрущёвой и Алле Сигаловой удалось создать очень целостный и эстетичный спектакль, где слились воедино современные музыка, танец и поэтическое слово Серебряного века.
