Взгляд за линию горизонта
С 13 по 29 октября в Петропавловске-Камчатском прошёл первый межрегиональный фестиваль «Горизонт», в ходе которого жители и гости города могли посетить спектакли, творческие встречи с режиссёрами и мастер-классы с актёрами разных театров. Идеологом проекта выступил народный артист России Евгений Миронов, занимающий пост руководителя Программы развития театрального искусства на Дальнем Востоке. Фестиваль прошёл при поддержке Министерства культуры РФ, Театра Наций, благотворительного фонда «Театральные инициативы» и Министерства культуры Камчатского края.
Фестиваль открылся спектаклем-концертом Театра Наций «Русский крест» по одноимённой поэме Николая Мельникова (режиссёр — Марина Брусникина).
Представьте себе пейзаж тихого, далёкого от городской суеты села, где утренняя зорька кажется такой близкой, что её можно потрогать руками. Само небо словно провисает над такими глухими местечками, тихо шепча что-то людям на земной тверди. Именно в этот мир выходит главный герой спектакля — сторож Иван Росток в исполнении Евгения Миронова. Лёгкая фуфайка и картуз, наползающий на лоб, странно сочетаются с чёрной классической рубашкой, брюками и лакированными туфлями. Актёр то и дело «выпрыгивает» из роли: снятый головной убор обозначает авторское повествование, надетый вновь (вкупе со звучным оканьем) рисует образ сельского пьяницы.
Поэма «Русский крест» написана Николаем Мельниковым в 1996 году и рассказывает о жизни русского села. В основе сюжета — судьба спившегося инвалида Ивана Ростка, чья жизнь обретает смысл после причудливого сна. Дав обет, герой отправляется в странствие, чтобы собрать средства на восстановление храма. Этот искупительный путь и есть его личный «русский крест» — испытание веры и воли, ведущее к духовному преображению.
Сценографическое решение Марины Брусникиной отнюдь не вторит панораме, описанной в произведении. На планшете сцены — лишь длинный чёрный стол и несколько стульев вокруг него. Все краски передаются через видеопроекцию, созданную Алексеем Ермолаевым: на минималистичном полотне визуального ряда появляются силуэты берёзок, иногда деревянный дом с тянущимся из трубы дымом. Начинается всё с маленькой точки посередине экрана, которая «бегает» по углам, словно увязнувв поиске чего-то необъяснимого.
Та же точка, застывшая в душе Ивана Ростка, в течение действия словно начинает оживать, напоминать о необходимости большей миссии, чем пятничная попойка. В начале спектакля мы видим героя опустившимся пьяницей (он потерял руку, попав под лопасти комбайна в нетрезвом виде), но в нём уже растёт зерно будущего преображения, которое потоком образов выливается на экран. Обрисовка пейзажа в стиле примитивизма сменяется плеядой ассоциативных изображений: на проекции появляются шкуры различных зверей, текстура которых видна всё чётче с укрупнением кадра. Изображение в этот момент рифмуется со словами местного старца Феодосия: «Бой идёт за человека… А когда повергнут Змея, где ты будешь обитать?» Отшельник, старец Феодосий, безбожным селом принимается за чародея; именно он становится для Ивана духовным наставником.
Начинается долгий путь героя к указанному ему старцем свету. Всё сильнее звучит в его устах тема неудовлетворённости убогим существованием: бытовал как все, но резко почувствовал желание жить, а не прозябать. Постепенно Иван избавляется от кондовости в движениях и мыслях, на лице будто появляется свет — от обретения высшей миссии по постройке в селе храма Божьего. Не перерождение, а перенастройка человека — вот что происходит со сторожем, когда он терпит лишения и собирает подаяние на храм.
От обретения миссии до самой смерти Ивана сопровождают народные и церковные мотивы, исполняемые ансамблем «Комонь». Певцы не просто аккомпанируют действию, но и вступают с ним в конфликт, то осуждая героя, то благоволя ему. Наподобие греческого хора ансамбль выражает коллективную волю, оплакивая в финале спектакля Ивана, погибшего от рук грабителей. Воры позарились на деньги, собранные для постройки храма, и лишили жителей села ярко горящего светоча. Кто знает, может, и эти разбойники осознают свою миссию, как когда-то осознал её Иван Росток, несчастный однорукий пьяница?
Тема духовного просветления звучит и в самой продолжительной постановке фестиваля: театр «Грань» представил свою интерпретацию трагедии о власти в трёх актах.
Спектакль по одному из самых пронзительных произведений Уильяма Шекспира «Король Лир» зазвучал тревожной нотой ещё до своего начала. В театральный зал заходят первые зрители, боязливо поглядывая на сцену, задёрнутую чёрным полотном, вступают на подмостки и занимают места в созданном режиссёром камерном пространстве. В сценографии Дениса Бокурадзе стены обиты войлоком, зрительный зал по периметру завешен тёмной тканью; мрачность и герметичность пространства словно погружают в чёрную пучину космоса.
На сцене семь одинаковых стульев, тоже обитых войлоком. Меловые доски у изголовий с подписанными на них именами выстраивают иерархию, где близость героев к королевскому трону зависит от титула. «Центром» двора становятся три дочери Лира, которые занимают положенные им места подле отца. В их строгих костюмах, созданных Еленой Соловьёвой, выдержана чёрная цветовая гамма, и лишь белый грим подчёркивает лица. Полновластный король в исполнении Дениса Евневича появляется, однако, не из своих покоев, а вскакивает на стулья позади дочерей, напоминая размашистыми движениями паука, засевшего на охоте. Широкий гофрированный воротник вокруг шеи свисает до груди и символизирует огромные владения Лира; когда он отдаёт свои земли дочерям, то разрывает его пополам.
Жестокий взгляд отца исподлобья приковывает Корделию к месту — она не показала должной любви к нему, не польстила ему так же, как сёстры. Весь монолог Лира она выслушает без единого движения, опустошённо смотря в зал. С первой её репликой холодный серый свет (художник по свету — Евгений Ганзбург) стушёвывается — на сцену пробивается тёплый луч, уже по-иному отражая текстуру войлочных стен. Затихают ритмичные удары молота о железный лист. Мягкая пластика Корделии не похожа на чёткие, твёрдые и вызубренные движения сестёр. В исполнении Веры Федотовой героиня становится единственным живым человеком, не закабалённым царедворческой моралью. Однако Лир не видит этого сердечного блика в облике Корделии, и приговор его неумолим.
Фигурой, подобной по силе Лиру, в следующей сцене предстаёт Эдмонд — побочный сын Глостера, алчущий власти. В исполнении Арсения Шакирова он становится не просто умелым интриганом, а существом, которое наслаждается своей игрой с маниакальной жестокостью. Он входит в тронный зал широкой поступью, но мягко касается пола босыми ногами. Существуя в некотором хореографическом экстазе (режисёр по пластике — Павел Самохвалов), Эдмонд то резко оглядывает стоящие позади него стулья, то ловко впрыгивает на них. В нём чувствуются одновременно и странный жуткий лоск, и звериный инстинкт.
Кульминацией образа становится встреча с братом Эдгаром в стенах замка. Эдмонд долго готовил отца к отречению от родного сына, уверяя Лира, что тот задумал заговор против старика. При появлении Эдгара в исполнении Кирилла Стерликова невозможно поверить в его порочность. Актёр появляется из-за спинок стульев и странным образом зависает в воздухе, несмотря на то что ростом он не выше остальных. Зритель видит лишь лицо Эдгара, выглядывающее из-под меховой накидки, и его безмятежные голубые глаза сразу создают контраст с цепким серым взглядом Эдмонда. Эдгар выглядит застенчивым, неуклюжим подростком в одежде наподобие вязаного худи; двигается он также робко, умоляя брата о помощи.
Эдмонд растоптал истинного наследника, заставив того нищенствовать и притворяться безумцем в страхе за жизнь. Он действительновозвысился над Лиром, ведь сам монарх упал перед ним на колени, не в силах смириться с вероломством дочерей и Эдгара. Короля успокаивает лишь шут (Юлия Бокурадзе), появившийся из-за широких дверей, вырезанных в задней стене сцены. За ней на небольшом расстоянии оказывается кирпичная стена, преодолеть которую не могут ни Лир ни Эдгар — они «прикованы» к своей трагической судьбе. И всё же в одной из финальных сцен перед этим нерушимым препятствием загорается свет, из которого выходит очищенный от гнева Лир. Шут словно помог ему духовно переродиться, осознать гибельность саморазрушения вечными проклятиями в сторону нерадивых детей. Вместе они, двое неприкаянных, заключают друг друга в объятья и дают надежду на спасение этого мира.
Так происходит и с Эдмондом, который в гибельном поединке с братом решает совершить, возможно, первое доброе дело в жизни: он кричит о близящейся казни Корделии. Именно в этот момент завершается действие спектакля, лишая пьесу самой печальной её части. Значит, свет для героев всё же возможен: для Лира радость отцовства, для Эдмонда — прощение грехов.
На смену мрачным оттенкам английского королевства приходит цветное и насыщенное пространство улиц Манхэттена. «Театр на Садовой» из Санкт-Петербурга порадовал зрителей единственным в афише фестиваля мюзиклом.
«Дорогой мистер Смит» — спектакль о взрослении юной девушки по одноимённой пьесе Джона Кейрда. Это история отношений девочки из приюта и таинственного благотворителя, решившего взять над ней финансовую опеку. Статусный университет, своя комната в общежитии и именная стипендия от мецената — что ещё нужно сироте, удручённой воспитанием ворчливой миссис Липпет? Эта дама никогда не забудет попрекнуть за недостаточную почтительность, но вряд ли похвалит за детское рвение к познанию. Главная героиня Джируша Эббот наконец вырывается из стен сиротского дома.
Режиссёр спектакля Алексей Франдетти поместил главных героев пьесы, девушку и мецената, в многофункциональную декорацию, расположенную по центру сцены. Художник-постановщик Вячеслав Окунев оформил её как разноуровневую схему комнат, которые меняются в зависимости от места действия и времён года.
Перед белой стеной игрового пространства появляется сиротка в ярко-жёлтом сарафане, а за ней возникает картина её угрюмого мира. На ещё закрытую декорацию проецируются серые схематичные коридоры детского дома. Это не точная и беспристрастная фиксация реальности, а, скорее, видение пространства маленькой Джирушей. Она весело пропевает: «Чудесный ужасный день!» — эта песенка сопровождает её каждое утро. Но настаёт время перемен, ведь за окнами уже ждёт машина загадочного попечителя, мистера Смита.
Джируша, наконец, получает собственную комнату и появляется уже на ступенях декорации, обустраивая скромный уголок в углублении стены. Актриса передаёт и радостный трепет предвкушения новой жизни, и страх быть не похожей на других. Кристина Кузнецова исполняет арию, становящуюся лейтмотивом первых лет обучения Джируши в университете: «Быть как все они!» Смена имени на благозвучное «Джуди» предвещает эту главу.
За её взрослением из соседней комнаты наблюдает некто под псевдонимом Джон Смит. Он обязал свою подопечную присылать ему отчёты об успехах и неудачах. Герой в исполнении Ивана Ожогина проходит путь от холодного, отстранённого читателя её посланий до человека, безвозвратно привязавшегося к юной Джуди. Большую часть спектакля актёр существует в ограниченном пространстве комнаты. Мизансценический рисунок актрисы куда богаче, её героиня охватывает всё пространство.
Но Джон Смит не может остаться в стороне, когда неопытная душа, ласково зовущая его в письмах «добрым дедой», нуждается в жизненном совете. Не в силах скрывать себя, он назначает девушке встречу. Загадочным попечителем оказывается Джарвис Пендлтон — не седой старик, а лучший друг Джуди, так нелепо влюбившийся в однажды увиденную подопечную. Нарушив свои же требования, он осознал, что юная миссис Эббот не похожа на девушку из привычного ему высшего общества, где праздник становится унылым парадом благочестия. Ключевые слова его арии: «Она — другая!» — так рождается контраст между мечтой Джуди «быть как все» и взглядом Джарвиса на семейное счастье. Дуэт Джарвиса и Джуди здесь звучит в унисон, объединяя не только голоса, но и мягкую пластику артистов, выражающую духовную близость их героев.
История о зародившейся на расстоянии любви приводит к счастливому финалу, ведя зрителя сквозь виды широких улиц Манхэттена, по которым когда-то неслись на велосипеде двое молодых людей. Мечта о счастье, за которой отправилась Джуди, оказалась исполнена ею самой. А Джарвис убеждается в том, что девушка наградила его несомненно большим, чем он её, дав ей деньги, когда впервые написала в письме: «Мой добрый деда!»
В спектакле анализируется проблема человеческого счастья, но что мы знаем о счастье животных? Хотели бы они изменить свою природу и попробовать найти себя в людском обличии? На эти вопросы режиссёр Роман Габриа попытался ответить в спектакле «Собачье сердце» (этой постановкой театра «Красный факел» завершился фестиваль).
В начале спектакля серые стены на заднике сдвигаются, скрывая огромную красную звезду; столь мощный символ советской культуры, расположенный возле самых стен квартиры Преображенского, как бы сигналит о приближающейся «красной» облаве на квартиру доктора. Гостиная (она же столовая, операционная и рабочий кабинет) обрамлена металлическими прутьями вместо межкомнатных перегородок, что позволяет нам словно подглядывать за действием (художник — Анвар Гумаров).
Подготовка к операции в начале спектакля проходит в условиях абсолютного спокойствия. Мерно тикающие часы «замедляют» время, ассистентка доктора Зина (Карина Овечкина) вносит медицинские инструменты. Из-за кулис слышны лай, крики «фу», а профессор Преображенский в исполнении Константина Телегина облачается в халат и прочую врачебную атрибутику. Он несколько раз приближается к кушетке, словно примеряясь и оценивая перспективы открытия мирового уровня. Однако в его движениях есть и доля сомнения, и страх перед предстоящим «ритуалом». Здесь возникает иная интерпретация сценографического акцента из начала спектакля: красная звезда не совсем похожа на советский символ, её полая и бесцветная сердцевина напоминает пентаграмму. «Дьявольскими» ли методами действует профессор, неясно, но вкупе с «космическими» музыкальными мотивами композиторов Ольги Зориной и Максима Мисютина образ звезды бросает таинственную тень на историю операции.
Полумистический эпизод сменяется привычными сценами врачебного быта: приходят пациенты, для проблем которых Преображенский находит ультимативные решения. «Я могу поставить вам яичники обезьяны!» — предлагает он одной посетительнице. Героиня в исполнении Виктории Левченко с огромным энтузиазмом соглашается. Создаётся ощущение, что врачебные возможности Преображенского безграничны.
На сцене появляется Шариков. Находящийся в процессе превращенияпса в человека, он похож на гомункулуса, ещё не вылезшего из стеклянного сосуда. Весь в бинтах, воющий и едва стоящий на ногах, он набрасывается на Зину, учиняя бурный переполох. Самым важным в этом эпизоде становится решение профессора не вступать в борьбу с распоясавшимся человекоживотным, а наблюдать за происходящим со стороны. Зато его помощник Борменталь (Андрей Яковлев) сразу же оттаскивает пса, осуждающе глядя на Преображенского.
Владимир Лемешонок в роли Шарикова проживает переходное состояние от инстинктов животного к чувствам и интеллекту хоть и примитивного, но человека. Попав под влияние Швондера, начальника жилищного управления, он перенимает его социалистические идеи, готовя заговор с целью убийства своего создателя. В монологе Шарикова о том, как над его природным обличием надругался человек, звучит искренняя, щемящая нота. Финал эксперимента известен: псу возвращён его гипофиз, животное вновь обрело естественный облик. Профессор заканчивает свой дневник, главы из которого сопровождали действие в аудиоформате.
Обилие интерпретаций не позволяет точно сказать, о чём с нами говорит режиссёр Роман Габриа на основе классического материала. Вновь ли поднимается вопрос «уплотнения» интеллигенции и Швондеров-Шариковых с их новой идеологией? Или ядро спектакля — мысль о потусторонней силе прогресса, нарушающей природный замысел?..
Фото: пресс-службы театров
