Три опыта восприятия: детская программа фестиваля «Зелено-молодо»

Этим летом Центр современного искусства Винзавод впервые провёл фестиваль «Зелено-молодо», объединивший образовательный блок, независимый театр и музыку. Отдельное место в афише заняла детская театральная программа. В неё вошли спектакли молодых независимых коллективов, исследующих возможности современного театра для детей. 

Опыт поиска невидимого

Спектакль «Ася ищет слова» Театральной компании Ани Шолохович (Burburo)

Июльский Винзавод плавится от жары, но стоит войти в пространство Зелёного ангара, как воздух меняется. Сквозняк надувает белые шторы пузырями, они дрожат и шуршат, а серебряные кулисы, плотные и мягкие, напоминают огромные зимние пуховики. За вторым планом занавеси виднеется застывший снежный двор, в глубине горит синий свет электрического плафона. В такую жару спектакль предлагает отправиться туда, где всегда идёт снег и рождаются слова.

Фото Саша Дема

Сценография не иллюстрирует события спектакля, она материализует внутренний мир главной героини — Аси (Ирина Чижова), ученицы первого класса, которая после ссоры родителей внезапно теряет слова как инструмент любви и примирения и уходит из дома на их поиски. По пути она встречает Федю Сорокина (Кирилл Соколовский) — юного коллекционера сложных, словарных слов. Во время их путешествия окружающее пространство лишается устойчивости: юные искатели легко перешагивают через зыбкие картонные дома и заводы. Предметы меняют свои функции, масштабы и значения, потому что именно так ребёнок переживает реальность — через воображение, которое оказывается точнее взрослой, бытовой логики. Ася ищет не только забытые названия, но и, в первую очередь, связь себя с миром, который неожиданно перестал быть понятным.

В спектакле слова становятся физическими и вылетают из человека, как дыхание на морозном воздухе, превращаются в снег — и тогда за ними приходится идти на север, туда, где он идёт всегда. Именно там появляются первые найденные слова: «небо», «мечта». Но язык в этом путешествии оказывается не только правильным и понятным. Мороженщик (Дмитрий Одинцов) из стихотворений Германа Лукомникова — герой этой городской мистерии, соединяющий в себе черты скомороха, юродивого и поэта. Он коверкает слова, играет с ними, освобождает их от привычной формы. В его речи есть детское знание: смысл может родиться не только из точности, но и из случайного звука, ритма. Иногда понять можно не ушами, а тем, что спектакль называет внутренним слухом.

Фото Саша Дема

«Слова вообще-то не мусор», — звучит в спектакле. Их нельзя просто выбросить или смести со двора, и даже если кажется, что слова исчезают, они продолжают существовать где-то рядом — в книгах, в газетах, в памяти, в тех смыслах, которые мы пытаемся им присвоить и вернуть. В финале Асин чемоданчик, который она носит с собой, превращается в дом с её родными. Это превращение неожиданно меняет путь девочки: оказывается, она не искала место, где можно спрятаться, а всё это время несла его с собой — вместе с памятью о семье, с переживаниями, с тем, что нельзя оставить позади.

«Ася ищет слова» внимательно всматривается в то, как язык связывает людей и одновременно разделяет их. Люди часто говорят не то, что хотели сказать, и тогда кажется, что лучше бы слов не было вовсе. Но спектакль не сомневается в необходимости языка. Он показывает: проблема не в самих словах, а в том, что мы не всегда умеем услышать друг друга.

Опыт внимательного взгляда

Спектакль «Ла-Ло-Лужа» театрального проекта «Впервые»

Фото с сайта Театра КукLab

Дождь начинается не с воды — сначала становится темнее, потом где-то далеко перекатывается глухой гром, на мутном от мыла стекле появляется первый круг, оставленный пальцем, затем второй, третий, и вдруг оказывается, что за окном уже целая туча. Спектакль «Ла-Ло-Лужа» театрального проекта «Впервые» не рассказывает детям о дожде, а показывает, как и из чего он рождается.

Четыре артистки в синих рабочих комбинезонах приходят «переждать непогоду». Они открывают окна, рисуют на них мыльные круги, всматриваются в прозрачные прямоугольники рам, словно надеясь увидеть, не начался ли ливень. Baby-театр не стремится скрыть, из чего сделан мир спектакля. Все предметы остаются узнаваемыми и не маскируются под что-то другое, но именно эта честность и позволяет воображать свободнее. Так, небольшая шумовая машинка с пересыпающимся зерном вдруг оказывается громом. Глюкофон разбрасывает по пространству звонкие «капли». Артистки собирают их в ладони зрителей — мягкие, плюшевые, почти невесомые, подвешенные за тонкие нити. Капель становится так много, что между сценой и залом незаметно возникает блестящая плюшевая лужа. Никто не видел, как именно это произошло, так же как в жизни мы не замечаем скопления воды на тротуаре во время дождя.

Лужа оказывается главным местом действия и объектом изучения. С ней можно много всего делать: её можно слушать, по ней можно идти и шлёпать босыми ногами — тогда получится глухой барабанный звук. А если надеть резиновые сапоги, «вода» неожиданно ответит тонким, мелодичным, колокольным звоном. Сапоги вообще ведут себя странно и не желают оставаться обувью: они то распластываются по полу лягушачьими лапами, то важно переваливаются гусем, то перебегают между рядами маленькой любопытной собачкой. Галоши вспархивают птицами, становятся телефонными трубками. Белая гофрированная труба появляется на сцене всего на мгновение, но мальчики из первого ряда мгновенно узнают в ней гусеницу и никто не спорит с ними. Через несколько минут гусеница становится младенцем, которого укутывают в тёплый плюшевый плед, ещё недавно бывший на сцене лужей, потом прожорливым пылесосом, затягивающим головы зрителей внутрь своего гофрированного тельца, потом — кружевным воротником какого-нибудь испанского гранда. Кажется, что предметы в руках артисток устали быть только собой и, наконец, получили возможность прожить ещё несколько жизней, и в этом проявляется жанровая особенность baby-театра: он не демонстрирует ребёнку готовый мир образов, а вступает с ним в диалог, настраиваясь на открытость и изменчивость детского восприятия. Baby-театр не исправляет первое, неожиданное определение, не предлагает «правильный» образ, а принимает ту логику, по которой существует детская игра. 

Фото с сайта Театра КукLab

В финале спектакля иллюзия воды материализуется: после долгих прогулок по воображаемым лужам артистки выливают настоящую воду из сапог в большой таз. Теперь в лужу можно войти и поиграть с ней, и дети продолжают делать то, о чём спектакль им рассказал: превращать мир вокруг себя в бесконечную игру. Это, может быть, одно из самых точных определений baby-театра: он не показывает ребёнку чудеса, а возвращает чудо самым обыкновенным вещам.

Опыт внимательного слушания

Спектакль «Шёпот кастрюль» Детского камерного театра им. Мони Бидони

Громогласный ливень застал Басманный район врасплох. Родители с детьми перебегали через просторный, мокрый двор Винзавода, гуськом шагали под навесами, перешагивали через лужи. Кто-то до спектакля так и не добрался. Те, кто всё же оказался в Зелёном ангаре, принесли с собой стук капель, шуршание мокрой одежды и сбившееся дыхание. С этой полифонии начался спектакль. 

Занавес открывается вместе с гипнотическим, тихим гулом — шумом просыпающейся кухни. Артистки и музыкант уже на сцене, в тканевых декорациях кухни. На планшете сцены — кастрюли, ложки, венчики, баночки, то, что уже стало частью привычного ландшафта, что уже слилось с пространством и на чём мы уже не заостряем внимание в повседневной жизни. Но в спектакле каждый предмет получает собственный голос. Кастрюля становится шлемом, рулём автомобиля. Красные звенящие клубочки — ягодками, и артисткам нужно отделить их от не звенящих. Перечница и солонка превращаются в шейкер. В обычной банке из-под варенья вдруг обнаруживается море — фольга, которая шумит в руках артистов.

Спектакль почти не использует текста — вместо него мы слышим звуки: выдох артистки на поверхность алюминиевой тарелки, шорох фартука, звон посуды, грохот тяжёлого таза для варенья об пол, стук ягод-клубочков, которые перелетают из кастрюли в кастрюлю. Калимба, барабаны, колокольчики, шейкеры и металлические предметы создают звуковое пространство, в котором остаётся место для пауз. В этих паузах слышно удивлённое детское оханье, смех, случайные, вырвавшиеся от восторга реплики. Все эти звуки складываются в единую музыкальную партитуру спектакля.

Пластика артистов напоминает движения, близкие детской игре: передать предмет, спрятаться, повторить жест, придумать новое действие… Визуально спектакль устроен так же незамысловато и спокойно: бордовые поверхности декораций, молочный цвет костюмов, естественные фактуры дерева и металла. Белая ткань превращается то в тесто, которое поднимается от движения воздуха, то в облако, то в большое укрытие для детей в зале. Дети становятся частью этой игры так естественно, что действие продолжается не только на сцене, но и вокруг неё.

Кажется, главный герой спектакля — не кастрюля и не кухня, и даже не звук. Главный герой — слух. Когда выходишь обратно во двор, дождь всё ещё идет, но после «Шёпота кастрюль» начинаешь слышать его иначе. Так же, как несколько минут назад слышал звон ложек, шелест ткани, дыхание артистов. Обычные вещи не стали другими, просто на них обратили наше внимание.